Хождение за пять морей - Владимир Сергеевич Гордейчик

Взаимопонимание между гидрологом и тем, кто ведет судно, — непременное условие успешных плаваний в Арктике. Но это, пожалуй, посложнее даже, чем разбираться в ледовой обстановке.

— Если нет контакта со штурманом, хуже некуда, — говорит Борисов. — Ведь в полете даже настроение его чувствуешь, хотя вертолет может находиться в десятках миль от ледокола. От гидролога ждут только приятных известий. С плохими лучше не прилетай — иной капитан еще и «разнесет» тебя за это. Будто я с высоты могу дирижировать ледовой обстановкой. А иной так задергает, загоняет, что света белого не взвидишь. Да еще не поверит, пойдет другим курсом, выводи его потом...

Потому, наверное, так горячо Руслан Александрович доказывает свою правоту, если появляются сомнения в его рекомендациях (что, кстати, бывает очень и очень редко). Поэтому так искренне расстраивается, если ошибется (а это уж вообще случай из ряда вон выходящий).

Разным приходилось мне его видеть в рейсе: спокойно-ироничным и рассерженным, веселым и сосредоточенным. Но ни разу не заметил я и намека на равнодушие — нет, видно, у Борисова этого качества.

Наверно, оттого и выглядит он так молодо. А у него, между прочим, сын заканчивает институт, дочь — школу. Да и самому уже можно готовиться к пенсии — такая работа.

— Правда, уйду ли я — еще вопрос, — смеется Руслан Александрович.

Забегая вперед, могу сказать, что он не ушел. В следующем году вместе с летчиком-испытателем Николаем Бездетновым и штурманом-испытателем Михаилом Рябовым Борисов (так и хочется назвать его гидрологом-испытателем — да жаль, нет еще такой должности) успешно провел первые в истории ледовые разведки в условиях полярной ночи на новом вертолете — одном из вариантов широко известного во всем мире Ка-25К.

По 7 часов в сутки летали в пятидесятиградусный мороз, в туман, в метель... Носились над торосами на 15-метровой высоте... Садились на корму «Сибири» при скорости ветра 35 метров в секунду...

Капитаны судов, находившихся тогда поблизости, только удивленно разводили руками, слушая в эфире переговоры атомохода с «таинственным» вертолетом. Уж больно похоже на мистификацию — ледовая разведка в кромешной тьме полярной ночи.

Но в нашем рейсе и сам Борисов не мог еще предположить такого. Не мог он и знать, что ждет его в оставшиеся дни нашего высокоширотного плавания.

А самые нелегкие дни здесь еще предстоят: в проливе Лонга, где практически круглые сутки придется крутиться в воздухе; на подходе к дрейфующей станции «СП-24»... И когда плавание «Сибири» закончится, он придет на капитанский мостик, похудевший (хотя вроде бы худеть ему было особенно некуда), осунувшийся, встанет, ссутулясь, у одного из иллюминаторов, глянет воспаленными, слезящимися от бесконечной ослепительной белизны Арктики глазами на замерший на корме медленно остывающий после полета Ми-2 и скажет:

— Конечно, рейс интереснее других. Но сумасшедший — время вертелось раза в три быстрее, чем обычно...

Проплывают справа по борту неприветливые скалистые берега Новой Земли, облитые серебристыми потеками ледников. Мыс Желания, который русские поморы называли мысом Дохода (то есть местом, до которого они могли добраться), остается позади. Мы — в Карском море, втором по счету из пяти морей на пути «Сибири» и «Капитана Мышевского», в самом суровом море Северного Ледовитого океана, еще в старину не зря прозванном «Ледовым мешком».

В том самом Карском море, которое безуспешно пытался пройти в 1862 году П. Крузенштерн, внук прославленного кругосветного мореплавателя. Именно эта попытка дала повод 65-летнему адмиралу Федору Петровичу Литке заявить, что «морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных».

Отсюда начался дрейф бесследно исчезнувшей «Св. Анны» с экспедицией Г. Брусилова. Здесь же погиб В. Русанов с товарищами.

С точки зрения истории не так уж много воды утекло с тех пор. И вот теперь не просто ходят по Карскому морю корабли, но еще и выбирают самые «удобные».(если можно так сказать об Арктике) пути.

У нашего каравана их два: первый — подниматься на северо-восток, в такие высокие широты, где не бывало еще ни одно транспортное судно; второй — прижиматься к берегу, спускаясь к проливу Вилькицкого. Какой же из них выбрать?

...У закрытых дверей капитанского салона толпятся журналисты: там второй раз за последние сутки заседает штаб экспедиции, решая, куда идти каравану. Наиболее нетерпеливые из нас уже поглядывают на часы. Но вот распахивается дверь, и все окружают вышедшего первым Бориса Андреевича Крутских.

Понимающе оглядев уставших в ожидании новостей корреспондентов, он говорит:

— Решено идти к мысу Арктический — крайней точке Северной Земли...

Когда рождалось это решение, многое было за, многое — против. Решающими оказались аргументы из космоса.

На снимках, полученных с искусственного спутника Земли «Метеор», пролив Вилькицкого сливается с покрытыми снегом островами Северной Земли — он забит Льдом. А от мыса Арктического уходят в разные стороны тонкие черные нити трещин.

Да и с борта самолета Ил-14, ведущего ледовую разведку, наши опытнейшие воздушные лоцманы кандидат географических наук Арикайнен и гидролог Кумачев сообщили, что считают выбранный руководителями экспедиции курс наиболее правильным.

Итак, к Северной Земле, которую и открыли-то, в общем, не так уж давно в 1913 году. Открыли наши с вами соотечественники на ледокольных пароходах «Таймыр» и «Вайгач».

Долго оберегала ее Арктика, окружив льдами, которые даже «Сибири» порой приходится преодолевать на полной мощности, да еще с разбега, работая ударами. Зато путь вокруг Северной Земли позволяет сократить маршрут каравана миль на 350.

«Капитану Мышевскому» намного тяжелее, чем атомоходу. Семь тысяч лошадиных сил — все-таки не 75 тысяч, даже если идешь за ледоколом. И вот милях в 15 от острова Визе принято решение: дальше вести дизель-электроход на буксире, или, как говорят моряки, «на усах».

Короткая остановка. Суда медленно сближаются вплотную. Транспорт упирается форштевнем в кранец на корме атомохода. Корабли буквально становятся единым целым — их теперь связывает прочный стальной трос толщиной в руку.

Интересно, оправдается ли прогноз капитана «Сибири» В. Кочеткова: «У нас 15 буксирных концов, 10 — точно оборвем к концу рейса...»

Опять звучит команда: «Полный вперед!» И снова караван начинает глотать белые мили, лишь изредка останавливаясь, чтобы разогнаться и с ходу протаранить очередную перемычку.

Словом, продолжается ставшая привычной жизнь, когда все, даже впервые попавшие на ледокол, уже говорят «у нас на «Сибири»; когда льды снятся чаще, чем березы; когда сутки делятся не на 24 часа, а на шесть вахт по четыре часа каждая...

Стоп! Полный назад! эта команда прозвучала на мостике атомохода в