Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
– Проще простого, – говорит он. – Первый бой за мной.
Претендент улыбается, пытаясь обратить все в шутку, но, пока он утирает лицо и оглядывается по сторонам, всем ясно, что под маской бравады скрываются первые признаки неуверенности. Друзья кричат ему, чтобы он дрался как следует, а Джон Шоу, выпятив грудь, прохаживается по кругу, насвистывая «Лиллибуллеро»[2] и посылая в толпу воздушные поцелуи. Когда мужчины сходятся вновь, уже не медля, как прежде, в ожидании подходящей возможности, претендент через минуту-другую безрассудно идет вперед. Он собирается обхватить Шоу за пояс и вытолкнуть его из круга, но Шоу с ловкостью танцора ускользает в сторону и обхватывает правой рукой шею соперника. Широко расставив ноги, Шоу, пока противник пытается дотянуться до него, чуть отклоняется назад и начинает сжимать его шею крепкими жилистыми руками.
Понимая, что бой проигран, наблюдающие индейцы затихают и по мере того, как Шоу все сильнее сдавливает горло, а его беспомощный соперник начинает хрипеть и задыхаться, начинают недовольно перешептываться, с тревогой поглядывая друг на друга. Хирн понимает, что Шоу не станет убивать противника, потому что это может привести к слишком большим неприятностям, но он хочет дать всем понять, что мог бы это сделать, если бы захотел. Что даже здесь только он может сделать выбор между жизнью и смертью, но не они. Шоу улыбается и оглядывает индейцев с насмешкой, словно предлагая другим мужчинам помешать ему. Потом, когда отчаянные мольбы претендента становятся почти беззвучными, он наклоняет голову, чтобы прошептать ему на ухо последнюю любезность, делает шаг в сторону и дает беспомощному телу осесть на землю.
* * *
Когда победа определена окончательно и друзья уводят полубесчувственного претендента, Дацанти и Шоу, словно двое старых фермеров, торгующихся из-за барана, садятся на корточки у пылающего костра, чтобы обговорить условия. Они разговаривают тихо и беззлобно, говоря и слушая по очереди. Завершив переговоры и придя к соглашению, они встают и пожимают руки. Дацанти, понимая, что сделал все, что в его силах, и теперь нужно, чтобы Набайе все понял и принял, возвращается в шалаш поговорить с сыном.
– Послушай меня, сынок, – говорит он, обнаружив Набайе, сидящего в одиночестве, и обнимая его за плечи. – В этом нет ничего позорного, совершенно ничего. Даже и не думай об этом. Просто немного не повезло, только и всего, и когда день пройдет, мы больше не будем об этом говорить, а другим об этом и вовсе знать не надо.
– Чего просит Шоу? – спрашивает Набайе.
– Он хотел две ночи с ней, но я сторговался на одну.
Набайе все еще держится за левую руку возле локтя, где надорваны мускулы. Шея и ухо измазаны засохшей кровью. Он по-прежнему кажется ошеломленным и рассеянным, словно в голове бушует столько мыслей, что слова отца едва достигают его сознания.
– Я – охотник, не борец, – говорит он. – Только поэтому и проиграл.
– Конечно, так и есть. С этим никто спорить не будет. То, что произошло сегодня, не имеет значения.
– Не нужно было оставаться здесь, когда мы увидели других. Так и знал, что им нельзя доверять.
– В этом ты можешь винить меня, – признает Дацанти. – Это моя ошибка, и теперь я о ней сожалею. Я думал, они – честные и достойные люди, но ошибся.
Набайе сдвигает руку на дюйм и медленно выдыхает.
– Я не просил Джона Шоу вмешиваться, – говорит он. – Я никогда не просил о помощи, так с чего я вообще должен ему что-то отдавать?
Дацанти отпускает плечо Набайе и пристально смотрит на него.
– Без Шоу мы бы совсем ее потеряли, – говорит Дацанти. – Подумай об этом.
Лицо Набайе искажает гримаса, и на миг воздух между ними становится холодным и густым.
– Не проси меня о благодарности, – ворчит он. – Не проси об этом.
– Я не ожидаю благодарности, но ты должен понять.
– Лучше я потеряю эту сучку насовсем, чем приму ее обратно оскверненной.
– «Оскверненной»? Нет, не надо так думать. Не будь дураком, – говорит Дацанти. – Я тебе уже говорил: это нужно пережить и забыть. Завтра мы уйдем отсюда, и на этом все закончится.
– Как я могу забыть, если вижу этого самодовольного ублюдка каждый день?
Дацанти вздыхает, но старается сохранять терпение. Он говорит сыну простую истину: ему не повезло, но этого уже не изменишь, а чего нельзя изменить, то нужно перетерпеть. Но в ответ он видит в Набайе лишь обычное упрямство и отчаянное желание всегда и во всем найти повод затаить злобу.
– Не усложняй без необходимости, – говорит он. – Вот что я имею в виду. Я знаю, ты – человек гордый, как любой мужчина, и такое поражение трудно проглотить, но Кесик – хорошая и верная жена, и произошедшее здесь этого не меняет. Сегодня вам обоим пришлось пережить боль, но, уверяю тебя, нет никакого смысла цепляться за старые беды. Если расчесывать такую рану, она начинает только сильнее кровоточить, но если оставить ее в покое, то со временем она заживет.
Он ожидает, что Набайе продолжит спорить, но тот затихает, задумчиво глядя себе под ноги, а когда поднимает голову, выражение его лица меняется. Оно кажется Дацанти скорее обреченным, чем злым, и, увидев эту перемену, вождь задается вопросом, возможно ли, чтобы его неразумный сын и в самом деле в кои-то веки внял дружескому совету, а не отверг его, по обыкновению, с отвращением, чтобы потом совершить какой-нибудь дикий и безрассудный поступок, который потом аукнется им всем.
– Это только сегодня, – говорит Дацанти как можно спокойнее. – На