Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Даже не оглядываясь, Хирн ощущает присутствие Шоу, давление его воли и грубую физическую силу его мышц. «Сейчас я его оскорбил, – думает он. – И, если мы вернемся в форт, за это придется чем-то поплатиться. Но здесь я ему нужен, и он не позволит столь мелкому разногласию все изменить. Так что, во всяком случае, на время я в безопасности».

– Мои личные мысли – это мое дело, – говорит он, оборачиваясь к Шоу и бесстрашно глядя ему в глаза. – Так же как ваши – ваше. Полагаю, лучше будет на этом и остановиться.

Шоу молча смотрит в глаза Хирну, потом с улыбкой качает головой.

– Что ж, – говорит он. – Если не хочешь ее попробовать, то мне же больше достанется. Грех жаловаться, – чуть согнув колени, он прикрывает правой рукой причинное место, а левой подтягивает штаны. – Должен сказать, два раза за ночь – редкое для меня удовольствие. Так что спасибо за щедрость и доброту.

Он ждет ответа, но, не получив его, коротко кивает на прощание, разворачивается и снова скрывается в тени. Хирн выжидает немного, пока успокоятся мысли, потом поднимает с земли квадрант и записную книжку и идет обратно к центру лагеря, где еще догорает костер, разведенный для поединка. Стоя у огня, он пытается согреться, изо всех сил стараясь не думать о том, что происходит поблизости. Он поднимает взгляд к ночному небу, полному ярких звезд, и на мгновение всем сердцем желает оказаться снова в море, чтобы была лишь темная палуба под ногами, серый свод неба над головой и чтобы весь этот беспокойный, страдающий мир очистился и предстал в первозданной наготе.

* * *

Той же ночью, убедившись, что Дацанти и Паупич уснули, Набайе тихо встает и выходит на улицу. В холодной темноте он находит дорогу к шалашу шамана на краю лагеря, тихо зовет его по имени, а потом ждет, пока откинется полог и его пригласят войти. В тусклом свете костра лицо старика кажется сморщенным и причудливым. Волосы у него сбриты на висках, и неровный череп и впалые щеки разрисованы загадочными рунами и знаками. В ушах петли из оленьих жил, унизанные бисером и соколиными бубенцами, а перегородка носа проткнута иглой дикобраза. Набайе считает большинство шаманов жуликами и шарлатанами, но все говорят, что этот – не такой. Рассказывают, в детстве он выпал из каноэ и ушел на дно озера, где повстречал дух великой рыбы, научивший его колдовству. Хозяин приветствует Набайе и предлагает ему сесть.

– Слышал, ты проиграл в борьбе жену, – говорит шаман. – Наверное, ты злишься.

– Я скоро верну ее. Завтра утром.

– Завтра утром? Тогда почему тебя это печалит?

– Она осквернена соитием с белым человеком.

– Осквернена?

– Я так считаю.

Шаман смотрит на него недоверчиво, словно Набайе чего-то не понимает.

– И какая разница? – спрашивает он. – Одна ночь ничего не значит.

– Я на это не соглашался, – отвечает Набайе. – У меня ее украли, и теперь на кону моя честь.

– Тогда зачем ты служишь белым? Какой в этом смысл?

– Я служу своему отцу Дацанти. Договаривается он. Если мы им поможем, то получим от них дары.

– Что за дары?

– Ружья, – говорит он. – Порох, табак, железо. Все, что нам нужно.

– Тогда поговори со своим отцом, – предлагает шаман. – Скажи ему, что тебе не нравится произошедшее. Если белые дадут вам еще что-нибудь за твою жену, то твоя честь будет сохранена.

– Я уже говорил с ним. Он утверждает, что, раз я проиграл жену в борьбе, дополнительная плата не положена.

– Ты не согласен?

– Я не могу этого принять.

– И теперь ты пришел ко мне.

– Отец не знает, что я здесь. Никто больше не знает.

– Нет ничего постыдного в том, что ты пришел, – говорит шаман. – Я помогаю всем людям. Ты даже не поверишь.

На циновке между ними лежит красивой работы трубка, украшенная орлиными перьями, и старый кожаный кисет с контурами медведя, очерченными красным и желтым бисером. Шаман держит в руке резную деревянную пластинку, потирая ее большим пальцем во время разговора. «Какой-нибудь амулет, – предполагает Набайе. – Или оберег».

– Я не очень люблю шаманов и прорицателей, – говорит Набайе. – Те, кого я знал, были лжецами и мошенниками.

В глубине души ему хочется, чтобы старик оскорбился и начал спорить. Тогда можно было бы прервать разговор и уйти. Но старик совершенно не расстроился.

– На одного настоящего всегда приходится десяток обманщиков, – легко соглашается он. – Всегда так было.

В углу женщина кормит грудью младенца, а рядом дремлет маленький мальчик. Когда Набайе смотрит на них, младенец чихает, и женщина что-то шепчет ему на ухо, а потом начинает тихо напевать колыбельную.

– Я хочу отомстить, – говорит Набайе. – Я хочу, чтобы Джон Шоу, седобородый, умер. Это в твоей власти?

Заметив, что шаман медлит с ответом, Набайе достает из кармана табачный жгут и кладет его на циновку.

– Это лучший, прямо из форта, – говорит он. – Можешь понюхать, если не веришь.

Шаман берет табак, нюхает его и осторожно убирает в кисет.

– Ты точно хочешь, чтобы он умер? – спрашивает старик. – Потому что, начав, вернуться обратно я уже не смогу.

– Точно.

Старик с секунду смотрит на него, чтобы убедиться в серьезности намерений, потом протягивает Набайе кусочек березовой коры и шильце и предлагает нацарапать изображение лица Джона Шоу на коре и бросить ее в огонь.

– И только-то? – удивляется Набайе, выполнив, что от него требовалось.

– Остальное – моя работа. На нее уйдет больше времени. Тебе не нужно этого видеть.

– Когда он умрет?

Шаман пожимает плечами.

– Через неделю, – говорит он. – Через год. Для духов время не имеет значения.

– Для меня имеет.

– Вся боль, которую ты сейчас чувствуешь, превратится в блаженство, – говорит шаман. – Помни об этом и терпеливо жди.

Той же ночью в шалаше Набайе снится, что он обратился в волка. Он чувствует, как его челюсть и нос удлиняются, а зубы становятся больше и острее. Шагая по болоту, вдыхая холодный ночной воздух и пропуская через себя запахи, он замечает, что границы больше нет, нет ни «внутри», ни «снаружи», лишь мир, каким он должен быть, чистый и совершенный, открывающийся перед ним момент за моментом. Его разум очищен, все привычные слова и образы улетучились, и вместо страха или надежды есть только свет и темнота, пустота и полнота, тело, подвешенное в пространстве и оживающее в другом теле, таком же реальном и живом, как плоть и кровь, яростные и невыразимые желания, обретающие форму и цель. Проснувшись ото сна еще затемно, он видит, что Кесик вернулась и лежит