Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Однажды днем, примерно через две недели после того, как Кесик принесла ему тревожное известие, во время охоты Набайе натыкается на пару эскимосских мальчиков, настолько увлекшихся игрой, что они даже не замечают, что он наблюдает за ними. «Какими мирными и счастливыми выглядят эти малыши, – думает он, видя их. – Не знают ни забот, ни тревог, которые гнетут меня, их не ранили, не унижали, не принимали за дураков». На миг ему хочется снова стать маленьким, но потом он вспоминает, что уже в их возрасте его бросили родители, и это воспоминание усиливает его грусть и обиду. «У меня никогда не было возможности играть так, как они, – говорит он себе. – Не заботясь ни о чем. Или была, но я уже об этом не помню». Он подходит ближе, чтобы разглядеть, чем заняты дети, но те замечают его появление, вскакивают и смотрят на незнакомца с испуганным видом.

– Я ничего вам не сделаю, – говорит он спокойным голосом. – Просто хочу посмотреть, во что вы играете. Что это у тебя в руке? Кусочек кожи или бечевка? Что это? Вы делаете куклу?

Мальчики не отвечают, а когда он показывает жестами, что имеет в виду, тот, что держит в руке кусок бечевки, прячет его за спину.

– Вы и понятия не имеете, как вам повезло. Когда доживете до моих лет, поймете, но пока вы думаете, что жизнь всегда будет такой, – он улыбается им, но они не улыбаются в ответ. – Вот, – говорит он. – Возьмите вяленого мяса. Вы, наверное, проголодались.

Один из них, тот, что повыше, тянется к мясу, но отдергивает руку, услышав, как его товарищ что-то говорит.

– Вы мне не доверяете, – говорит Набайе. – Понимаю. Это правильно, что вы так осторожны.

«Зачем я им все это говорю? – спрашивает он себя. – Они ведь все равно ни слова не понимают. Они напуганы и озадачены. Наверное, думают, что я какой-нибудь демон, а если и не демон, то безумец».

– Возвращайтесь к игре, – говорит он, убирая мясо обратно в сумку. – Радуйтесь жизни, пока можете. Я вам больше мешать не буду.

Он ждет еще немного, надеясь получить хоть какой-то ответ – может быть, улыбку или другой еле заметный знак понимания или дружбы, но, не дождавшись, со вздохом и вновь нахлынувшей грустью разворачивается и уходит.

Остаток дня вместо того, чтобы искать оленей, как собирался, он бесцельно бродит по болотам, размышляя о своих невзгодах и вспоминая все обиды и унижения, которые ему пришлось перенести. Борцовский поединок на Вороньем озере вспоминается ему с такой ясностью, словно он состоялся только что. Набайе помнит, как друзья претендента насмехались над ним и улюлюкали, когда он проиграл, и тот стыд, который он испытал, когда старый и седой Джон Шоу победил там, где он потерпел неудачу. «Тот странный старый шаман подвел меня, – думает он. – Но даже если бы Джон Шоу умер, я не обрел бы свободы, потому что после рождения полукровки, даже если у меня будет новая жена, я буду видеть ребенка каждый день и вспоминать, как он появился на свет. Правильно ли, что я должен так много страдать? Это нечестно и несправедливо, но я ни от кого не вижу ни сочувствия, ни понимания. Как же мне не злиться?»

К вечеру наступает пора вернуться в лагерь, но после нескольких часов сумбурных размышлений у Набайе в голове кипит от злобы и негодования, и когда Шоу замечает, что он вернулся с пустыми руками, и мимоходом уничижительно бросает, что некоторые в отряде трудятся намного больше, чем другие, вместо того чтобы пропустить слова мимо ушей или огрызнуться, Набайе выхватывает нож и бросается на обидчика. Шоу хватает с земли топорик и готовится принять бой, но Дацанти, стоящий неподалеку и понимающий, что сейчас произойдет, спешит встать между ними. Набайе с выпученными от ярости глазами пытается оттолкнуть отца, но Дацанти твердо стоит на ногах, и мужчины с минуту толкаются и борются, пока Набайе в отчаянии не сдается и не отходит.

– Что на тебя нашло? – кричит ему отец. – Что ты творишь?

– Я больше не позволю этому высокомерному ублюдку оскорблять меня, – отвечает Набайе. – С меня хватит его лжи и хвастовства.

Дацанти качает головой, словно эти слова кажутся ему бессмыслицей, а потом, переведя дыхание, снова обращается к сыну.

– Ты ведешь себя как большой дурак, – говорит он. – Он просто пошутил, вот и все, и вовсе не хотел тебя оскорбить. Не нужно обижаться и лезть в драку.

Набайе, не желающий успокаиваться, помолчав немного, смотрит на Шоу, все еще с самодовольной улыбкой сжимающего в правой руке топорик. «Моя ненависть его забавляет, – с горечью думает Набайе. – А мою смертельную обиду он считает детской игрой».

– Не надо было соглашаться идти сюда, – бросает он отцу. – Это путешествие – сплошное вранье и позор. Ты называешь себя вождем, а на самом деле, по правде, ты – всего лишь дешевая шлюха в услужении у англичан.

Публичное оскорбление задевает Дацанти, и, хоть по натуре он отличается спокойствием и невозмутимостью, когда он отвечает, голос его звучит жестко и сурово.

– Придержи язык, мальчишка, – предупреждает он. – Не испытывай мое терпение. Я не заставлял тебя идти сюда, а если не хочешь быть с нами, можешь уйти. Я не стану умолять тебя остаться, в этом можешь быть уверен. Да и никто не станет. Мы все сыты по горло твоим обиженным нытьем.

От этих хлестких слов ненависть Набайе к Шоу, какой бы глубокой и неугасимой она ни была, уступает место горечи от предательства отца. «Так вот, значит, что он на самом деле думает обо мне, – говорит он себе. – После стольких лет правда наконец вышла наружу». Он смотрит на Дацанти, уязвленный и потрясенный, потом убирает нож за пояс и, понурившись, уходит в шалаш. Когда через минуту он выходит обратно, то держит в руке свернутое одеяло, а на плече несет кожаный мешок. Он говорит Дацанти, что взял все, что может унести, и лучше будет жить в одиночестве, чем заставит себя еще хотя бы день оставаться слугой человека, которого презирает.

– Пусть бежит, как девчонка, если хочет! – кричит Шоу. – Все равно от него одни неприятности! Мы тут и без таких справимся!

Набайе снова смотрит на Дацанти, надеясь увидеть, что хотя бы на этот раз тот примет его