Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Дальше нужно попробовать поднять голову, – говорит он. – Это может дать ответ.

– Это из-за индейца, которого он повстречал? – спрашивает Тууглик. – Это из-за индейского заклятия он заболел?

– Возможно, – отвечает шаман. – Но, если это так, мне придется попросить своих духов-помощников заступиться за него, а для этого понадобится песенный обряд. Должна будет собраться вся деревня, поэтому лучше сначала исключить любые другие причины.

Поев, Уналек подкладывает под голову мальчика широкий кожаный ремень и привязывает его конец к жезлу.

– Не пугайся, – говорит он Яхе. – Это не больно, и тебе ничего не нужно делать. Просто лежи.

– Он уже видел, как поднимают голову, – говорит Хеквау. – Верно, сынок?

Мальчик кивает отцу и даже слабо улыбается.

– В прошлом году это делали с Малайей, – слабым голосом произносит он. – И ей сразу стало лучше.

– Тебе тоже станет лучше, – говорит ему Уналек. – Как только мы выясним, почему ты заболел.

Он закрывает глаза и произносит священные слова, давая духам время собраться. Потом он поднимает жезл несколько раз, проверяя вес головы мальчика на ремне. С каждым разом он поднимает ее немного сильнее и на третий или четвертый раз понимает, что пора начинать. Сделав глубокий вздох, он, по обыкновению, приветствует духов и спрашивает их, вызвана ли болезнь мальчика едой или прикосновением к чему-то запретному. Когда он поднимает жезл, голова Яхи не весит почти ничего, а это означает отрицательный ответ. Когда он спрашивает, не стоял ли Яха рядом с женщиной, у которой идет кровь или которая только что родила, результат не изменился.

– Наложил ли на мальчика заклятие странный индеец, которого он встретил у рыбачьей запруды? – спрашивает он. – В этом ли настоящая причина его болезни?

Когда он пытается снова поднять посох, тяжесть оказывается такой, что посох даже не сдвигается с места, и более четкого ответа нельзя и ожидать.

– Ты была права, – обращается шаман к Тууглик. – Это индеец навлек на него беду.

Тууглик наверняка ожидала такого ответа, но вид у нее все равно ошарашенный.

– Постарайся не расстраиваться, – говорит ей Уналек. – Что сделано, то сделано. Самый важный вопрос сейчас – как лучше освободить его от этого заклятия. Сначала посмотрю, что смогут сделать амулеты, а если они не помогут, проведем песенный обряд.

Уналек достает из сумки амулеты и перебирает их один за другим. Он понимает, что робкие усилия едва ли принесут успех в этом случае, поэтому выбирает лучшие из своих амулетов: шкурку бекаса, высушенный кусок пуповины и маленькую куколку, вырезанную из моржовой кости. Он связывает их вместе веревочкой из сухожилий и вешает как ожерелье на шею мальчика.

– Пусть носит их до конца дня, – говорит он. – Посмотрим, поможет ли.

– Почему сразу не попробовать песенный обряд? – спрашивает Тууглик. – Не понимаю. Зачем ждать?

– Лучше не торопиться, – говорит он. – Всему свое время. Я не люблю призывать духов-помощников без необходимости.

Тууглик испугана и, кажется, недовольна, поэтому Хеквау обнимает ее за плечи и шепчет что-то на ухо.

– Мы должны доверять шаману, – говорит он уже громче. – Он разбирается в таких вещах.

– Это правильно, – добавляет Уналек. – Положение тяжелое, если поспешим или ошибемся, это может закончиться смертью. Поэтому требуются осторожность и терпение. Пока вам нужно только оставаться здесь, в шалаше, и внимательно наблюдать за мальчиком. Я буду ждать снаружи, поэтому сразу зовите меня, если что-то изменится.

Еще раннее утро, и большая часть племени спит, поэтому Уналек идет к берегу озера и садится на плоский камень и прислушивается к пению птиц, стараясь очистить и открыть свой разум, чтобы принять любое полезное наставление, которое могут дать ему духи.

Вскоре из шалаша выходит Хеквау и подходит к нему.

– Спасибо, что не упомянул о железе при Тууглик, – тихо говорит он. – Если она узнает всю правду, думаю, вовек этого мне не простит.

– Потом тебе нужно будет принести подходящее покаяние. Я пока не знаю какое, но скажу тебе, как только узнаю. И тебе нужно избавиться от железа. Где оно сейчас?

Хеквау сует руку в сумку и отдает Уналеку молоток Абеля Уокера.

– Решил, что ты захочешь его увидеть, – говорит он.

Уналек берет молоток, торжественно кладет его себе на колени и погружается в молчание.

– Вот символ твоего позора, – в конце концов произносит он. – Надеюсь, ты это понимаешь.

– Почему позора?

– Потому что он говорит мне, что тебе недостает силы и мудрости жить по обычаю. Так, как мы всегда жили прежде.

– Я совершил большую ошибку, – отвечает Хеквау. – Теперь я это понимаю.

– Рад, что понимаешь. Теперь иди на берег и забрось его в воду как можно дальше.

Хеквау со стоном берет молоток и спускается по усыпанному светлой галькой склону, пока вода не начинает плескаться у самых его ног. Он стоит неподвижно, глядя на озеро с жалким страдальческим видом, пока Уналек не кричит ему поторопиться.

– А другого способа нет? – спрашивает Хеквау. – Я действительно должен это сделать?

– Если не хочешь, чтобы твой сын умер, то должен. Нам нужна помощь духов, чтобы спасти его, а они помогут только тогда, когда этой вещи не станет. Они преподают тебе важный урок, Хеквау. Ты должен быть им благодарен.

Хеквау обдумывает его слова, потом качает головой и с печальным вздохом, словно прощаясь поневоле с дорогим другом, замахивается рукой изо всех сил и бросает молоток далеко в гладкую зеркальную поверхность озера. Молоток с громким плеском падает в воду, пара уток поднимается на крыло, идеально ровная поверхность воды морщится и снова разглаживается, и когда звуки утихают и проходит мгновение, Уналек испытывает словно трепет в сердце, радостное чувство, что тьма на время отступила и старый добрый мир снова обрел краски и свежесть.

Когда Набайе уходит, Дацанти громко объявляет всем, что не станет тратить время на то, чтобы догнать своего так называемого сына, и, более того, если он отважится снова показаться в лагере, Дацанти сам прогонит его, потому что после слов, сказанных только что, священные узы, связывавшие их, разорваны навеки.

– В прошлом я прощал этому мальчишке очень многое. Сотни раз я прикусывал язык, но такое проявление чистой неблагодарности и неуважения невыносимо для любого приличного человека, – признается он Шоу позднее, когда они остаются вдвоем.

Шоу соглашается, что в этом случае отец едва ли может нести ответственность за трусость и безумие сына. Он заверяет Дацанти, что не держит на него зла, несмотря на попытку Набайе убить его, и, раз парень ушел навсегда, готов забыть об этом прискорбном происшествии и сосредоточиться на более насущных делах. Хотя они оба