Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Середина ночи, и шаман Уналек крепко спит в своем скромном жилище из оленьих шкур, когда прибегает Хеквау с известием, что его сын Яха заболел. По его словам, все началось два дня назад и сначала не казалось серьезным, но теперь стало хуже.

– Что именно происходит? – спрашивает шаман, откидывая одеяла и с кряхтением садясь. – Понос? Рвота? Лихорадка?

– Да, – отвечает Хеквау. – Да, все вместе. И силы нет в руках и ногах. Он так ослаб, что едва может стоять.

Уналек вздыхает и выпивает чашку воды, чтобы окончательно проснуться, потом натягивает штаны и нащупывает пояс и сумку. По пути к Бычьему озеру он начинает задавать обычные вопросы. Не умирал ли в последнее время кто-нибудь в лагере? Не рожал ли? Стриг ли мальчик волосы, или менял одежду, или ел яйца из незнакомого гнезда? Какие части оленя он ел в последнее время? Какого цвета у него моча и насколько дурно она пахнет? Ответы не проливают света, и тогда Хеквау признается, что пять дней назад мальчик повстречал индейца возле рыбачьей запруды.

– Индеец его не касался, – говорит он. – В этом я уверен. Но когда Яха пытался убежать, по его словам, он не смог пошевелиться.

Уналек останавливается и недоверчиво смотрит на него.

– Пять дней?! Почему ты раньше ко мне не пришел? Разве не знаешь, что чем дольше медлить, тем сильнее становится такое заклятие?

– Думаешь, эта болезнь из-за индейца?

– Я ни в чем не могу быть уверен, пока не увижу твоего сына собственными глазами, но знаю одно: если бы моего ребенка околдовали индейцы, я не стал бы ждать целых пять дней, прежде чем что-то предпринять.

Хеквау стоит с неловким видом.

– После этого он выглядел как обычно, – говорит он. – Я думал, опасность миновала.

«Вечно с этими людьми с Бычьего озера одно и то же, – думает Уналек. – Как только у них возникают проблемы, так сразу прибегают, а то так месяцами даже не заглядывают. Я их предупреждал раз десять, если не больше, что это означает неуважение не ко мне, а к духам. Я – всего лишь скромный посредник».

– С каких это пор ты стал шаманом? – спрашивает он у Хеквау. – Ты прошел обряд посвящения, а мне об этом никто даже и не сказал?

– Нет, – бормочет Хеквау. – Я не шаман.

– Нет, ты не шаман. А я – шаман. Поэтому, когда возникают проблемы с индейцем, накладывающим заклятья, надо сразу бежать ко мне, а не сидеть и ждать, надеясь на лучшее.

Хеквау пожимает плечами, сбивчиво извиняется и спрашивает, легко ли будет снять индейское заклятие.

– Это никогда не бывает легко, – отвечает шаман. – Индейские заклятия особенно сложны, а когда духи-защитники недовольны или разгневаны, это становится еще труднее.

– За что им на нас гневаться? – спрашивает Хеквау.

– Наверное, вы совершили что-то глупое или неосторожное, забыли важный ритуал или нарушили табу. Ты не помнишь ничего подобного в последнее время?

По правде говоря, Уналек понятия не имеет, довольны ими духи или нет, но хороший шаман всегда заранее готовит почву, а поскольку племя с Бычьего озера и в лучшие времена отличается безверием и непочтительностью, он по опыту знает, как полезно бывает внушить трепет с самого начала.

Вместо ответа на вопрос Хеквау вдруг замолкает, а когда Уналек оборачивается и смотрит на него, отводит глаза.

– Выкладывай, – говорит шаман. – Что бы это ни было, я должен знать.

– Ничего особенного.

– Тогда говори.

– Это я привел белых к желтому металлу. Я не думал, что от этого будет вред.

– Ты показал им место, а они дали тебе взамен свое железо. Ты это хочешь сказать?

Хеквау кивает.

– Но почему духи гневаются из-за такой мелочи?

– Потому что они не любят, когда к ним относятся легкомысленно, вот почему. Подумай сам, Хеквау. Они дают вам все, что нужно, чтобы хорошо жить здесь, а вместо того, чтобы удовлетвориться этим и благодарить их, вы начинаете гоняться за железом белых людей. Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить их помочь твоему сыну. Но то, что ты мне сейчас рассказал, очень усложняет мою работу.

– Если я верну железо, Яха выздоровеет?

– Если бы все было так просто, – отвечает Уналек. – Но это не так. Духи своенравны. Невозможно предсказать, как они поведут себя уже на следующий день.

– Ты великий шаман. Ты наверняка умеешь управлять ими.

– Очень лестно, что ты так думаешь, но дело в том, что я вообще ничем не могу управлять. Я – всего лишь вестник, скромный посредник. Да, я могу разговаривать с ними, задавать вопросы, но не могу раздавать указания или повелевать ими.

Теперь Хеквау не на шутку перепуган и сбит с толку, и Уналек, вспоминая, что, несмотря на множество недостатков, у парня хорошее, честное сердце, решает, что, пожалуй, уже достаточно отчитал его. Он похлопывает молодого мужчину по спине, слегка сжимает его плечо, а когда их взгляды встречаются, чуть заметно улыбается и участливо смотрит на него.

– Я не скажу другим о твоей ошибке с железом, если не хочешь, – говорит он. – Но с этого момента ты должен внимательно слушать мои указания и беспрекословно делать все в точности, как я говорю. Договорились?

К тому времени, когда Хеквау и Уналек доходят до окраины поселка, уже занимается рассвет. Над озером висит туман, и где-то в его глубине гагары тихо поют свои жалобные песни. Мальчик Яха лежит в семейном шалаше, наполовину укрытый изъеденной жуками оленьей шкурой. Кожа у него бледная и горячая, но глаза открыты, и когда Хеквау зовет его по имени, он поворачивает голову и смотрит на отца. Шаман присаживается на корточки и спрашивает, не снилось ли ему что-нибудь с тех пор, как он заболел, и мальчик отвечает, что видел сны, но не помнит, о чем они были. Уналек с улыбкой кивает, потом достает из сумки священный жезл, обматывает его шаманским поясом, заносит над мальчиком и произносит какие-то стихи. Иногда с больными детьми ему везет и ответ приходит сразу в виде смутного образа или еле слышного звука, но на этот раз ничего не происходит. Он продолжает читать заклинание еще некоторое время, чтобы убедиться в этом, потом опускает жезл и просит Тууглик, жену Хеквау, принести