Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп

– Может быть, – ответила Кейт.

– В этом. Но знание истины – лишь создаваемый разумом образ, и его я могу изменить, чтобы облегчить твоё существование. Ты уже вытерпела дольше, чем я могла себе представить, и не будет стыда в том, что ты попросишь меня избавить тебя от этой ноши, наоборот, будет мудро сложить с себя груз, который тебе не по силам. Итак, ответь мне. Почему ты сделала то, что сделала?

Кейт перевела взгляд с непостижимого лица на пылающие огни и обратно.

– Я оступилась, – сказала она. Даже ей самой эта ложь казалась неубедительной, но ничего лучше она придумать не смогла. – Я зацепилась каблуком, оступилась и ударилась о стену.

Госпожа подняла руку и посмотрела на пустую ладонь, словно ожидая, не положат ли туда что-нибудь.

– Я… я очень неуклюжая, – в отчаянии пробормотала Кейт. – Вы же знаете. Вы сами так сказали, и были правы.

Госпожа сжала ладонь в кулак и опустила руку.

– Мой народ почитает за честь говорить только правду, – спокойно отметила она. – О вас же можно сказать лишь то, что иногда вы произносите добрую ложь вместо дурной. Впрочем, хватит об этом. Я приму то, что ты мне сказала. Ты не страдаешь, не нуждаешься в облегчении, ты споткнулась из-за неуклюжести и ударилась о стену. Я правильно тебя поняла?

– Да, – с благодарностью ответила Кейт.

– Хорошо. Но, полагаю, с твоей стороны было бы разумней сказать, что виной всему тягость.

Действительно, так было бы разумней, и Кейт поняла это ещё до того, как госпожа закончила говорить. Волшебный народец простил бы ей мимолетный приступ тягости, ведь такой приступ мог случиться у всех, даже у самого волшебного народца. Закоренелая неуклюжесть была для них куда большим оскорблением.

– Я не совладала с собой, – выдавила она.

– Должна ли я счесть это уважительной причиной того, что распорядок моей залы был нарушен твоей неловкостью?

– Нет. Я всего лишь хочу сказать, что не сделала бы ничего такого намеренно, – обречённо ответила Кейт.

– Что ж, этой беде можно помочь. Ты когда-нибудь присматривалась к тем смертным женщинам, которых мы держим под Холмом?

От ужаса сердце Кейт словно пронзила ледяная стрела, но ей не оставалось ничего другого, кроме как ответить, и ответ мог быть только один.

– Да.

– Они были бы неуклюжими, предоставь мы их самим себе?

– Да.

– А сейчас они неуклюжие?

– Нет.

– Почему нет?

Кейт невольно перевела взгляд на правую руку госпожи. Сейчас в ней ничего не было, но воображение нарисовало золотой кубок так же ясно, как будто Кейт уже ползла по ступеням на возвышение, ожидая своей очереди вслед за Джоанной, Бетти и Марианной.

– Из-за того снадобья, которое вы им даёте, – ответила она.

– Тогда ты понимаешь, что и тебя я могла бы излечить от неуклюжести тем же способом, если уж ты возжелала от неё избавиться?

– Да, – ничего другого она сказать не могла.

– И будь ты на моем месте, – мягко спросила госпожа, – прибегла бы ты к этому способу?

Кейт вскинула голову. Ей надоело, что госпожа забавляется ею, как последней пешкой на доске, которую гоняют туда-сюда.

– Да, – твердо ответила она. – На вашем месте, скорее всего, я бы прибегла к этому способу.

Несколько мгновений госпожа смотрела на неё с улыбкой настолько слабой, что её едва ли можно было назвать злорадной.

– Тебе нужно внимательней слушать, – наконец заметила она. – Я сказала, что способ есть, но не говорила, что он единственный. Гвенхивара!

– Сударыня?

– Убери эту неуклюжую девчонку с глаз моих и обучи её двигаться так, как учили нас самих.

– Гвенхивара будет учить меня двигаться, – сказала Кейт.

– Вот как? – некоторое время Кристофер молчал. – Почему? Что не так с тем, как ты двигаешься сейчас?

– Госпоже не нравится, – рассеянно ответила Кейт, думая не столько о вопросе Кристофера, сколько о том, каким голосом он был задан. Она нечасто общалась с ним раньше, а когда всё же доходило до разговора, голова у неё обычно была занята другими заботами, но тот голос, который она помнила, он же не был таким… таким… как бы подобрать нужное слово? Безжизненным? Бесцветным? Опустошённым? Отстранённым? Она с испугом вспомнила дедушку во время последней его болезни, когда он уже настолько угас, что лишь огромным усилием воли мог сосредоточиться на том, что ему говорили, и нередко не слышал, когда к нему обращались.

– Кристофер... – неуверенно начала она, гадая, что же такое сотворил с ним серый колодезный призрак, пока её не было. Ведь точно сотворил.

– Кристофер, – попыталась она снова и осеклась, слегка отпрянув от сетки, как в ту ночь, когда она в темноте услышала его молитву.

– Да? – откликнулся Кристофер. – Что такое?

– Ничего.

Кейт отчаянно – и уже не в первый раз – пожелала стать кем-нибудь другим. Собственным отцом с его мудростью, уж он-то знал бы, что сказать и как подобрать слова, чтобы утешить и ободрить Кристофера; или магистром Роджером с его спокойствием и убедительностью; или принцессой Елизаветой, исполненной королевского величия. На мгновение она даже представила себе Алисию, которая прижимается бархатистой щёчкой к сетке и рыдает: «О, Кристофер! Как же это всё ужасно! Как же я хочу вам помочь! Правда хочу!». Но когда доходило до неё самой, она видела лишь себя, Кейт Саттон, в тот первый день у Святого колодца, когда она донимала его нелепыми требованиями, изводила вопросами и доводами, большими неловкими руками перетряхивала его гордость, его горе и достоинство, пока он наконец не отослал её прочь, потому что (она хорошо помнила его слова) иначе у