Гибельный оплот - Элизабет Мари Поуп

Кейт вспыхнула и покраснела:

– Никто. Мама говорила, что это бесполезно, потому что я слишком неуклюжая. Когда я жила в Хэтфилде, у леди Елизаветы, Бланш Парри иногда пыталась научить меня приседать в поклоне, но я, похоже, так и не освоила это умение.

– Ничего удивительного. Как бы она смогла тебя научить хоть чему-то, если позвоночник у тебя не гнётся, как кол, и держишься ты так, будто тебя к этому колу привязали? Ей следовало бы начать именно с этого. Стой где стоишь.

– Хорошо, – с опаской ответила Кейт.

– А теперь вытяни перед собой руки… вот так… и опусти кисти. Нет. Урони их, не держи, дай им обмякнуть и повиснуть на запястьях. А теперь точно так же опусти руки и дай им обвиснуть с плеч. Теперь опусти голову и расслабь жилы в шее. Получилось? Теперь медленно… медленно… постарайся почувствовать такую же расслабленность по всей спине, позвонок за позвонком, будто они плавятся… нет, нет, не сутулься, – она подошла к Кейт и легко прикоснулась к ней рукой. – Вот здесь надо расслабиться, и здесь, и здесь. Ты должна знать, как полностью отпустить тело, чтобы можно было упасть и ничего себе не повредить.

– Упасть? – Кейт резко выпрямилась и пошатнулась в попытке восстановить равновесие.

– Упасть, – спокойно подтвердила Гвенхивара. – Это несложно.

– Нельзя ли… нельзя ли научить меня двигаться как-нибудь по-другому? Без падений?

– Нельзя, – ответила Гвенхивара. – Потому что нет лучше способа освоить движение и научиться управлять своим телом. Со временем я обучу тебя многому другому, но в первую очередь этому. Начнём сначала. Вытяни перед собой руки… так…

– Нет, нет, нет, – сказал Кристофер. – Овчарни в имении были за амбаром, напротив конюшни. Давай сначала.

– У моста нужно свернуть с дороги направо и по тропе с высокими обочинами дойти до ворот, – послушно повторила Кейт. – За воротами начинается передний двор с колодцем и голубятней, раньше там были поилки и утиный пруд. Во втором дворе, слева от колодца, стоят хозяйственные постройки. Сначала псарня, затем конюшни, за ними кузня, сарай, мастерская, склады, свинарник, овчарни… нет, неверно, прошу прощения, там был птичник… птичник, овчарни, амбар и стенка сада. Если из переднего двора свернуть вправо, там будет ещё одна стена с калиткой, несколько ступеней, по которым можно спуститься в розарий, и дом. Ты никогда не рассказывал мне о доме.

– О доме?

– Да, – сказал Кейт. – О доме.

– Дом в руинах, как и всё остальное.

– Что значит в руинах? Насколько он разрушен?

Видеть Кристофера она не могла, но по его голосу догадалась, что он пожал плечами:

– Ну… Когда я последний раз его видел, крыша ещё была на месте, но сейчас, наверное, уже рухнула. После того, как старый скряга умер, там жил управляющий, но как-то вечером он напился и устроил пожар. Тогда выгорели кухни, маслобойня и почти половина северного крыла. После пожара дом заперли, и воры с бродягами растащили всё, что было можно. Одна из дверей в задней стене сгнила и сорвалась с петель. Теперь туда может войти кто угодно.

– А ты сам заходил?

– Туда может войти кто угодно.

– Тогда что ты собираешься делать с домом?

– Делать с домом?

– Нельзя же всё время проводить в саду, лугах и конюшнях, – нетерпеливо объяснила Кейт. – Что ты собираешься делать с домом?

– Нет, нет, нет, – сказала Гвенхивара. – Говорю же, легче, легче. Ты должна научиться ходить легко, точно так же, как ты научилась падать. Ступай, а не топочи по полу так, будто у тебя не ноги, а две колоды. Представь, что твоё тело подвешено к крыше за один-единственный волос, и тебе ни в коем случае нельзя порвать его.

Кейт послушно нарисовала в голове эту картину и сделала несколько шагов, но пользы от того, что она вообразила себя подвешенной за волосы, как Авессалом на церковном витраже, не было никакой; скорее уж, эта мысль путала и сбивала с толку.

– Нет, – сказала Гвенхивара. – Ты не поняла. Попробуем по-другому. Если тебе удастся живо представить нужный образ, тело последует за разумом. Вообрази, что тебе нужно в темноте миновать врага, поэтому ты хочешь, чтобы твои ноги стали будто бархатными, лёгкими, такими лёгкими, что даже эхо твоих шагов не смогло бы предупредить его. Так тебе понятней, чем с прошлым примером? Тогда попробуй… Мягко, мягко, ещё легче… Вот! Что я тебе говорила?

У Кристофера было то, что Кейт про себя называла «одна из плохих ночей». «Плохая ночь» – а такие «плохие ночи» со временем случались все чаще и чаще – всегда значила, что к нему снова приходила серая тварь. Он так и не признался, что именно тварь с ним делает. Однажды, в особенно плохую ночь, он с необычным пылом сказал ей: «Не впускай их в свой разум, Кейт! Делай что угодно, но не впускай их в свой разум!» – но ничего больше она от него не добилась. В другой раз, когда она рассказала ему о приступах тягости, он как будто бы даже удивился тому, что она так мучается из-за них, потому что самому ему скорее нравилось ощущать, как вокруг него сжимаются твёрдые стены, а сверху нависает каменный потолок, особенно после отлучек.

– Отлучек? – недоверчиво переспросила Кейт. – Вот уж не думала, что тебя отсюда выпускают.

– Не выпускают. Это не те отлучки.

Больше он на эту тему не заговаривал, и Кейт на него не давила. Намного важнее было сохранить в нём веру в то, что под Холмом хоть кто-то относится к нему как к личности и уважает его право держать свои мысли при себе. Когда наступали плохие ночи, она не задавала вопросов и как можно скорее переводила разговор на неистощимую тему имения. Они осматривали его, прокладывали канавы, осушали земли, перестраивали дом и спорили о хозяйственных делах так