Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Они хотят знать, что ты сделал со своим подарком, – говорит он сыну. – С наградой, которую они дали тебе за то, что ты предал семью и друзей.

– Я уже рассказал, как было дело, – мрачно отвечает Хеквау с пристыженным видом. – Я выбросил его, когда Уналек сказал это сделать.

– Тогда сам расскажи об этом англичанам.

– Мы ищем молоток, – объясняет Хирн. – Прости, но нам нужно забрать его обратно.

– У меня его больше нет. Я выкинул его в озеро, мне сказал шаман. Он сказал, что это дурная вещь.

Хирн смотрит на Оуликтука, и вождь кивает.

– Мальчишка не врет, – говорит он. – Он не настолько умен, чтобы такое придумать.

– Что теперь говорит старый черт? – спрашивает Шоу. – Скажи другому, пусть принесет молоток, и тогда мы уйдем отсюда и вернемся к работе.

– Он говорит, что выбросил его в озеро, потому что так велел ему шаман. Думаю, он говорит правду. Вождь за него ручается.

Шоу качает головой.

– Ты это слышал? – обращается он к Абелю Уокеру. – Он принимает от нас прекрасный подарок, стоящий дороже, чем весь этот задрипанный лагерь, и выбрасывает его, потому что какой-то старый шарлатан так ему сказал. Зашвыривает его в чертово озеро. Вот тебе и благодарность.

Уокер, прежде слишком перепуганный, чтобы говорить, нервно улыбается.

– Возможно, он надеялся пришибить им рыбу.

– Богом клянусь, ты, скорее всего, прав, – давится со смеху Шоу. – Наверное, он думал, что так добудет рыбу на ужин.

– Видишь, как теперь смеются над тобой чужаки, – пренебрежительным, резким шепотом обращается к сыну Оуликтук. – Вот и все, что ты получаешь за помощь им. Не уважение или товарищество, а презрение и насмешки. Должно быть, они принимают нас всех за дураков, а тебя – за самого главного дурака.

Хирн замечает, как Хеквау, всегда казавшийся спокойным и добродушным, тревожится и злится, слыша неразборчивый шепот отца. Вместо ответа он стоит бледный и неподвижный, глядя перед собой невидящим взглядом, словно костяная статуэтка. «Оуликтук утверждает, что говорит от имени всего племени, – думает Хирн. – Но кто знает, насколько велика его власть на самом деле? Если среди эскимосов есть разногласия по поводу условий мира, заключенного Оуликтуком, если кто-то из них недоволен, что приходится отдать столько железа, то нам все еще может грозить опасность».

– Не нравится мне, как этот юнец смотрит на нас, – говорит он Шоу. – Нужно уходить поскорее, пока эти ребята не передумали.

– Думаю, мешкать не стоит, – кивает Шоу. – Вы двое берите сита и кирки и сложите инструмент поменьше в этот мешок. Его понесу я.

Пока они собирают инструменты, Хирн снова бросает взгляд на Хеквау, который смотрит на них с тем же непроницаемым выражением, и думает, не стоит ли сказать что-нибудь примирительное или хотя бы выразить сожаление о произошедшем. Но не успевает этого сделать. Хеквау, все это время сжимавший в руке деревянное копье, опускает его обожженный на огне наконечник и без предупреждения, если не считать странного сдавленного всхлипа, вонзает его обеими руками в незащищенный живот Абеля Уокера. Уокер роняет сита и со стоном сгибается пополам, а Шоу без колебаний, словно выполняя продуманную и отрепетированную последовательность действий, вскидывает мушкет и с расстояния меньше двенадцати футов стреляет Хеквау в грудь. Хеквау падает, и, секунду помедлив от неожиданности, остальные эскимосские воины, ошеломленные внезапностью схватки, с криками бросаются вперед. Хирн бросает кирку, наводит свой мушкет на голову Оуликтука и кричит им остановиться, иначе вождь тоже погибнет.

– Опустите копья! – орет он. – Положите их на землю и отойдите!

Тем временем, пока эскимосы замирают на месте, Шоу перезаряжает мушкет, держа его здоровой рукой, а пороховницу – в зубах, и подходит к Абелю Уокеру, лежащему на земле и стонущему от боли, прижав руки к окровавленному животу.

– Тише, сынок, – говорит Шоу. – Тише, тише. Мы тебя скоро заштопаем. Держись за меня, и мы уведем тебя отсюда в безопасное место.

Хирн, пару раз оглянувшись, чтобы убедиться, что Шоу и Уокер уже на ногах и готовы уходить, не опуская мушкета, шаг за шагом пятится назад. Руки и ноги начинают дрожать, и он чувствует, как ужас от происходящего свинцово-черной волной нависает над головой, грозя обрушиться на него и унести. Он вспоминает, не как мысль или образ, но как ужасную боль, словно от незалеченной внутренней раны, ту ночь на Ярмутском рейде, когда погиб Стивен Каупер, и ему кажется, что время вдруг обернулось вспять и свернулось в петлю и что человеческая жизнь – это не восходящая линия или кривая, как было обещано, а круговорот мучений, которые приходится проходить раз за разом без конца и без надежды на облегчение.

Всю ночь они, потрясенные, плетутся, словно стершие ноги кающиеся грешники, по пологим склонам, усыпанным камнями и заросшим кустарником. Впереди идут трое англичан, унылые, окровавленные и измазанные в грязи, а за ними следует павшая духом и надломленная утратой Кесик. На рассвете, когда пепельно-серая земля постепенно становится снова бурой и зеленой, они поднимаются по сланцевому откосу на невысокий холм и глядят на север, в холмистую пеструю даль, высматривая возможных преследователей. Шоу рассматривает равнину в медную подзорную трубу, потом передает ее Хирну.

– Дым, – указывает он. – Но почему они остановились, не дойдя пары миль, и развели костер?

– Потому что не хотят нагнать нас и рисковать снова ввязаться в бой, – отвечает Хирн. – Им просто нужно держаться достаточно близко, чтобы наблюдать за нами и увериться в том, что мы идем на юг и не передумали. Думаю, когда мы переправимся через Белую реку, они оставят нас в покое, и тогда можно будет немного отдохнуть.

Они смотрят на Абеля Уокера: тот сидит, прислонившись к булыжнику и закрыв глаза. Его рот широко открыт, а землистого цвета лицо лоснится от пота. В том месте, куда ударило копье, его жилет разорван и почернел от крови.

– Просто чудо, что он смог столько пройти с такой глубокой раной, – тихо, чтобы не услышал Абель, говорит Шоу. – Но, думаю, еще пара миль погоды уже не сделает.

Шоу убирает подзорную трубу в мешок и дает сигнал идти дальше. Они снова спускаются гуськом вдоль гребня вытянутого пригорка, потом по испещренной следами копыт перемычке между двумя озерами – в следующую торфяную низину с купами карликового можжевельника и сосны. Солнце поднимается все выше, и их тени тянутся вбок через каменистую осыпь, напоминая прутья решетки или черные