Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

– Если я умру здесь, хотя бы оставьте себе золото, – говорит он. – Пообещайте мне.

– Я не распоряжаюсь золотом.

– Но вы все равно оставьте его себе. Ради меня.

Том Хирн качает головой.

– Отдыхай, – говорит он. – И ни слова больше.

Абель Уокер смотрит на него мутнеющим взглядом, слабо улыбается и прикладывает окровавленный палец к растрескавшимся, сухим губам.

– Ни слова больше. Как прикажешь, Господи…

Вернувшись в тот день с корнем солодки и вязанкой хвороста для костра, Кесик видит, что Хирн стоит один и с осунувшимся и печальным лицом глядит на другой берег реки. Она сразу понимает, что случилось в ее отсутствие. С тех пор, как они три дня назад вернулись на Бычье озеро и нашли лагерь разоренным, а Дацанти и Паупич мертвыми, с проломленными черепами и изуродованными телами, она поняла, что такая глубокая и беспощадная мстительность и злоба, как у Набайе, слишком сильна, чтобы закончиться чем-то столь простым и обыденным, как смерть. Лишенный пристанища, дух ее мужа не успокоится, пока все те, кого он так яростно ненавидел, не испытают столько же страданий, сколько выпало ему. В этом Кесик уверена. Поэтому если Абель Уокер, младший из англичан, умер от удара копьем, то для нее это событие печальное и пугающее, но едва ли неожиданное.

Она кладет хворост на землю и заглядывает в палатку, чтобы убедиться. Юноша лежит на боку и смотрит в пространство с удивлением и тревогой, как это часто бывает с мертвыми. От тела уже исходит кисло-сладкий запах гниения. Кесик касается его щеки – она холодная и твердая. Снаружи, на солнце, ее ждет Хирн. Глаза у него покраснели, и выглядит он смертельно усталым, словно не спал несколько дней.

– Мне нужен инструмент, чтобы похоронить парнишку, – говорит он.

Кесик протягивает ему лопатку из лосиного рога, которой пользуется, чтобы выкапывать растения и соскребать с камней лишайник. Хирн благодарит ее и берет лопатку. Пока он размечает могилу и начинает копать, она разводит костер, наполняет котелок водой из реки и начинает чистить и резать корень солодки. Работая, она изо всех сил старается сохранять спокойствие и вспоминать более благополучные времена, но образ Набайе, нависающего над ней и хватающего за горло, взгляд убийцы в его глазах оказывается таким жизненным и сильным, что, как она ни старается прогнать его, видение возвращается и становится еще ярче. С замиранием сердца она думает, что не переживет долгий путь домой, если из защитников у нее остались только Хирн и Шоу, преследуемые злобным духом ее мужа, помешанным на мести. «Будь Паупич жива, она велела бы мне быть храброй и не поддаваться страхам, – думает она. – Но я не заклинательница и не шаман. Как мне защититься от злого духа?»

Когда Хирн заканчивает рыть неглубокую могилу лопаткой, они вдвоем выносят Абеля Уокера из палатки и хоронят его, а потом кладут слой камней сверху, чтобы защитить тело от падальщиков. Закончив работу, Хирн стоит один у могилы, сложив ладони перед собой, и еле слышно что-то шепчет. Потом, вытерев глаза, он возвращается к Кесик. Он пытается улыбаться ей, но она видит, что ему не до улыбок. «Наверное, нужно рассказать ему про Набайе, – думает Кесик. – Чтобы он хотя бы узнал правду. Даже если это ничего не изменит, наверное, будет лучше, если он поймет».

– После того, как я убила мужа, это путешествие проклято, – говорит она. – Его дух злится и жаждет отомстить всем нам.

Хирн сначала как будто не понимает, потом энергично мотает головой.

– Нет, – говорит он. – Твоей вины в этом нет. Если и существует первопричина всех наших злоключений, то она состоит в другом, в сомнительном происхождении этой экспедиции, а не в каких-то твоих поступках.

– Его дух преследует меня в виде жирного ворона. Я только что видела его, когда собирала валежник.

Хирн на миг отворачивается, словно не желая видеть ее, потом вздыхает и поворачивается снова.

– Я понимаю, что потеря мужа и друзей стала для тебя тяжелым ударом, – говорит он. – Но Набайе мертв. Как теперь мертв и Абель Уокер. И как бы сильна ни была его ненависть, она умерла вместе с ним, уверяю тебя. Никакой дух за нами не гонится, этот ворон – просто птица, поэтому не тревожь себя этими дикими выдумками. Нам предстоит тяжелый путь, в этом сомневаться не приходится, но вера в то, что мы прокляты, лишь сделает его еще труднее.

Кесик чувствует, что разозлила его, и жалеет, что начала разговор. «Верит он мне или нет, ничего не значит, – думает она. – Потому что проклятие есть проклятие. Наверное, я надеялась, что, узнав об этом, он хоть чем-то поможет мне, но теперь ясно, что это невозможно».

– Я не хочу тебя оскорбить, – продолжает Хирн, и теперь его голос звучит не столько зло, сколько печально. – Конечно, мы с тобой думаем совершенно по-разному. Я просто высказываю свое мнение.

При виде пустоты в его глазах Кесик на миг становится жалко Тома Хирна и его соплеменников. «Как тяжело им жить в этом мире, совсем не понимая, как он на самом деле устроен», – думает она, но тут же вспоминает все беды и кровопролития, к которым привело их невежество, и жалость исчезает, словно вода при отливе, оставляя за собой спутанный клубок настороженности и страха.

* * *

Еще две недели они идут точно на юг по каменистым россыпям и кочковатым полям белого мха и осоки, и день за днем ландшафт остается однообразным и неизменным, словно раскрашенный театральный занавес с неровной и молчаливой землей и усеянным облаками сводом неба. Хирну начинает казаться, что они вообще выпали из времени и вместо того, чтобы идти вперед и стареть, навеки застряли в одном месте, в одном мгновении, обреченные, словно души в чистилище, бесконечно идти к цели, которой не достигнут никогда. Без Абеля Уокера, игравшего роль оруженосца и доверенного лица, Джон Шоу заметно притих. Он уже не насвистывает и не шутит на ходу, как прежде, а стучит зубами от холода или тихо бормочет что-то себе под нос, плотно прижимая к груди мешок с золотом, словно опасается, что в любой момент на них могут напасть головорезы.

Кесик после признания в тот день у реки больше даже не заикалась о своих суеверных страхах, но по тому, как она выполняет свою работу, по вечно усталому и измученному виду и по ее страдальческим вскрикам и