Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

стонам во сне Хирн видит, что девушка верит: мстительный дух Набайе рядом и жаждет во что бы то ни стало наказать ее. Он полагает, что помочь ей нечем, во всяком случае сейчас, поскольку одними лишь доводами разума ее мнение не изменить. Поэтому он решает до поры до времени оставить ее в покое в надежде, что, когда они вернутся в леса и непосредственная опасность минует, ее разум успокоится. Но однажды его самоуспокоению настал конец после того, как они с Шоу подстрелили оленя и притащили его в лагерь, чтобы Кесик могла освежевать и разделать его. От послеполуденного отдыха его отрывает не то всхлип, не то вскрик. Встав, чтобы посмотреть, что происходит, он видит, что Кесик сидит на корточках возле наполовину освежеванной туши оленя, выставив перед собой в дрожащей руке нож, словно защищаясь от нападающего. В нескольких футах от нее, пристроившись на самой высокой точке оленьего рога, сидит ворон размером, наверное, вдвое больше обычной птицы. Его непроницаемая чернота на фоне светлого неба кажется зияющей раной или тоннелем. Хирн сразу замечает, что вид птицы словно околдовал девушку, парализовал ее и она слишком напугана, чтобы двигаться или говорить. Когда он окликает ее по имени и просит успокоиться, она не оборачивается и не отвечает. Только ворон со своей костяной кафедры ненадолго удостаивает его внимания и, окинув взглядом сверкающих круглых глаз, презрительно отворачивается. Хирн тянется за мушкетом, поспешно его заряжает, а потом, выкрикнув предупреждение, вскакивает, быстро целится и стреляет. Ворон, всего секунду назад казавшийся таким величественным и властным, подлетает в воздух и, словно по волшебству, в одно мгновение превращается в трепещущий комок окровавленных перьев. Увидев, что произошло, Кесик опускает нож, склоняет голову и, закрыв глаза, ревет навзрыд. Хирн кладет мушкет на землю, подходит к ней и присаживается рядом на корточки.

– Ворон мертв, – говорит он. – Какими бы силами он ни обладал, они уничтожены, и тебе больше нечего бояться. Давай мне нож, я закончу работу. А ты пойди и немного отдохни.

Шоу, разбуженный шумом, требует объяснить его причину, и Хирн, когда Кесик отдает ему нож и уходит, объясняет, что произошло и почему он подстрелил птицу.

– Девчонка явно не в себе, – говорит он. – И дело не просто в обычных суевериях. Это затронуло ее рассудок. За последнее время мы все повидали больше, чем хотелось бы, но у нас с вами есть опыт, как переживать такие потрясения. Кесик слишком юна для этого.

Шоу смотрит в ту сторону, где Кесик лежит на земле, свернувшись калачиком, потом снова на Хирна и качает головой.

– Никогда не слышал, чтобы индианка страдала меланхолией, – говорит он. – Это что-то новенькое.

– Ее муж погиб, а обоих друзей убили. Нельзя ожидать, что это останется без последствий.

– Ее муж погиб только потому, что она убила его. По мне, так с женщиной, способной на такое кровопролитие, нянчиться не нужно. В ней течет дикая кровь.

– Ей пришлось защищаться, – возражает Хирн. – И с тех пор она до полусмерти напугана мыслью, что дух Набайе преследует ее. Ей нужно к своим. Это единственный верный способ исцеления. Когда дойдем до леса, нужно постараться отправить ее домой.

– Сначала нужно благополучно вернуться домой с золотом, а об остальном будем думать потом. Не думаю, что проблема в нашем прекрасном обществе. Скорее какое-то внутреннее осложнение. Кажется, обычно беременность бывает причиной многих болезней. Может быть, ребенок развивается неправильно.

Хирн смотрит на него с удивлением, а потом вместо ответа становится на колени с ножом в руке и начинает надрезать кожу вдоль шеи и позвоночника оленя, свободной рукой отделяя ее дюйм за дюймом от мышц и костей. «Девчонка со своим призрачным вороном и Джон Шоу со своим священным мешком золота, – думает он. – Оба по-своему безумны, и, возможно, я тоже скоро сойду с ума, потому что в этом унылом, безрадостном месте разум, предоставленный самому себе, слишком легко выходит за естественные пределы и, подобно богу, населяет пустоту сумбурными плодами собственных измышлений». Отделив последний кусок оленьей кожи от багровой задней ноги, он встряхивает его и бросает на землю сушиться. «Со снятой кожей и открытыми мертвыми глазами олень выглядит так, словно одновременно удивлен и стыдится, – думает Хирн с внезапной жалостью и начинает резать мясо для жарки. – Как будто это жалкое состояние смерти и наготы – давний секрет, который он надеялся сохранить навсегда».

Они снова идут день за днем через ледниковые гряды, болота и торфяники, мимо широких озер цвета старого олова, покрытых рябью от ветра и обрамленных невысокими зарослями камыша и восковника. Летнее тепло начинает отступать, сменяясь порывами холодного ветра, бьющими в спину, и темными тучами, нависающими над головой, словно потемневшая от дыма кровля. Тома Хирна одолевает печальная меланхолия, ему по-прежнему кажется, что их скорбный путь вечен и не закончится никогда. Но однажды ранним утром после рассвета, глядя на юг в подзорную трубу, он видит смутную кромку леса, похожую на тонкий слой серого ила на буром горизонте, и на следующий день после полудня им начинают попадаться первые чахлые сосны, кривые и тонкие. По мере того, как деревья вокруг становятся гуще и выше, а ели сменяются рощицами берез и тополей с пламенеющими листьями, он вдруг без всякой на то причины уверяется в том, что эта великая перемена должна предвещать другую, еще более великую, и что те вещи, которые сейчас кажутся истинными и несомненными, вскоре исчезнут или преобразятся в свои противоположности. Но как, когда и почему это произойдет, он даже и не пытается угадать.

* * *

На четвертый вечер после того, как Бесплодные Земли остались позади, они разбивают лагерь на возвышенности, разводят костер и оставляют его гореть, словно маяк в ночи. Наутро Хирн и Кесик уходят искать еду, а Шоу остается поддерживать огонь охапками влажных листьев и обломанных веток. Наконец около полудня, привлеченные дымом, как и рассчитывали путники, из-за деревьев выходят трое индейских охотников – двое мужчин и юноша, которые приветствуют их. Двое старших вооружены старинными мушкетами с угловатыми стволами по французскому образцу. В ушах у них красуются большие серьги из латунной проволоки, на головах – расшитые бисером шапочки из меха выдры. Младший без шапки и вооружен лишь копьем. Они просят у Шоу еды, и тот делится с ними орехами и ягодами, которые насобирала девушка. Потом они просят табак, и он показывает пустые кисеты и объясняет, что у них ничего не осталось.

– Тогда порох, – говорят