Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр
* * *
Девушка идет, и горе следует за ней, будто вторая тень, более глубокая и темная, чем первая. Одна сторона лица покрыта ссадинами и шрамами, на ладони – свежий порез, которого англичане, кажется, даже не замечают. «Что же случилось? – думает Министик. – Что с ней сделали и почему?» Ему любопытно, но он не задает вопросов. Пока не время. Вместо этого он молча наблюдает. Он видит, что она побаивается однорукого, а второго – нет. Когда второй разговаривает с ней, она слушает и отвечает, а когда говорит однорукий, умолкает и отворачивается. Иногда по ночам он слышит, как она плачет в палатке, а днем, когда они идут или останавливаются на отдых, когда ей кажется, что рядом никого нет, она разговаривает сама с собой тихим настойчивым голосом, задавая странные вопросы и отвечая на них. Он предполагает, что ее муж погиб, убит эскимосами, как и, наверное, ее отец. Иначе почему она оказалась одна в такой компании? Она не приходится ему ни сестрой, ни родственницей, он никогда прежде не видел ее и не слышал о ней, а значит, не обязан помогать, да она и не просит о помощи. Большую часть времени ей, похоже, проще не обращать на него внимания. Он думает, не разбито ли ее сердце. Это выражение он слышал от матери и сестер, когда они говорили о женщине, которая печальна или переживает. Он думает, что когда будет готов поговорить с ней, то спросит: «Твое сердце разбито, Кесик? Поэтому ты плачешь в одиночестве по ночам? Поэтому задаешь сама себе странные вопросы? Поэтому за тобой тянется вторая тень, намного глубже и длиннее первой?»
* * *
Когда они оба были детьми, до свадьбы, Набайе мог быть дружелюбным и добрым, но потом он совершенно изменился. Так зачем доверять этому новому незнакомцу? Вот что думает Кесик. Вот почему она сторонится его и отвечает на его вопросы только кивком или неразборчивым бормотанием. Она ожидает, что ее холодность огорчит его или разозлит, но он, похоже, не обращает на это особого внимания и через некоторое время перестает пытаться заговорить с ней, что ее радует, но одновременно напоминает об одиночестве. Однако Министик хотя бы умеет охотиться и знает эти места, поэтому они едят вдоволь и идут быстрее, чем прежде. Она свежует оленей, которых он убивает, растягивает шкуры, чинит одежду, собирает ягоды и шьет, как обычно, но на душе все равно тревожно. Лесные тени на закате полны демонов, а ночью сны тревожны и полны крови. Ради ребенка ей по-прежнему хочется жить, но других причин она не находит. Когда она остается одна и ужасы прошлого охватывают ее, рука снова тянется к ножу.
* * *
Их новый проводник, Министик, скрытен и молчалив на грани эксцентричности. Хирн не раз пытается завести разговор, но ответы кратки и загадочны, а между словами возникают долгие необъяснимые паузы, словно Министик утратил интерес или забыл, что хотел сказать. Сначала Хирну кажется, что он просто застенчив. «Его кажущаяся грубость может быть всего лишь прикрытием естественной юношеской неловкости, – думает он. – К тому же он внезапно оказался в обществе незнакомцев другой расы и других обычаев». Но чем дольше он наблюдает, тем менее убедительным кажется ему это простое объяснение. Дацанти и Набайе провели среди англичан достаточно времени, чтобы перенять часть их привычек, но Министик, решает Хирн, принадлежит к другому, более древнему типу. «Дело не в том, что он косноязычен или не уверен в себе, а в том, что у него совсем другие убеждения, чем у нас, – думает Хирн. – Мы здесь боремся за выживание вдали от всего, что создано человеком, а Министик передвигается по этим лесам с легкостью и уверенностью, словно его тело и дух едины с деревьями и землей. Он живет в мире инстинктов и природы, а мы живем в мире, сотворенном человеком, мире границ и различий, предметов и мысли. Нам он может казаться странным и скупым на слова исключением, он же видит в нас чужаков, которым здесь не место».
* * *
– Твое сердце разбито, Кесик? Оно разбито?
Министик не заговаривал с ней уже несколько дней, а теперь вдруг, словно гром среди ясного неба, такой дурацкий вопрос. «Твое сердце разбито?» И говорит он так странно, словно это и не вопрос, а скорее заклинание или поговорка.
– Что ты знаешь о моем сердце? – спрашивает она.
– Ничего. Я ничего не знаю о твоем сердце.
– Тогда зачем спрашиваешь, разбито ли оно?
– Я вижу шрамы у тебя на руке. Слышу, как ты плачешь ночами.
– Мой муж погиб. Тебе не рассказывали, как он погиб?
Он качает головой.
– Как погиб твой муж?
– Я убила его этим самым ножом, – она протягивает короткий нож, чтобы показать ему, что имеет в виду. – Ударила в шею. Этого тебе достаточно? У тебя больше нет дурацких вопросов?
Выражение его лица ничуть не меняется. Он не вздрагивает, не хмурится, не отворачивается. Она понимает, что он терпеливо ждет, что будет дальше.
– Мне пришлось это сделать, чтобы спасти себя и ребенка, – говорит она. – У меня не было выбора, но теперь его призрак преследует меня.
Наконец-то он удивлен.
– Ребенка? – переспрашивает он.
– Это не важно, – качает головой она. – Слишком долго объяснять.
Она отворачивается, желая, чтобы он снова оставил ее наедине с безрадостными мыслями.
– Ты ничем не можешь мне помочь, – говорит она. – Ты ничего не понимаешь.
Он не двигается с места, не пытается возражать, просто смотрит на нее пристально, невозмутимо, словно злые слова ничего для него не значат.
– Я видел призрак, – говорит он. – Призрак твоего мужа, который ходит за тобой. Он похож на вторую тень.
Его слова потрясают ее. «Да как ты смеешь?! – вдруг думает она. – Как ты, незнакомец, невесть откуда взявшийся, смеешь говорить, что видишь призрак моего мужа?!»
– Ты лжешь. Никто, кроме меня, не видел его.
– Я вижу его каждый день на земле позади тебя, словно вторую тень, намного глубже и темнее, чем первая.
– Прекрати! – она едва не