Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Индеец приближается вплотную, обдавая Хирна запахом спиртного, смотрит на него хитро и высокомерно и снова начинает хохотать. Хирн понимает, что, если до Нортона через третьи руки дойдут слухи об этих индейцах, он задумается, и эти раздумья могут привести его только к одному выводу. Хирн чувствует, как власть и уверенность, только что обретенные таким странным образом, начинают ускользать из его рук. «Нельзя теперь дать этим людям меня одолеть, – думает он. – Только не сейчас, когда свобода и счастье так близки. Я не могу этого допустить».

– Вы должны уйти, – повторяет он более настойчиво. – Уходите, как обещали, и не возвращайтесь.

– Мы ничего не обещали и будем делать, что хотим.

Когда Макачи отворачивается, Хирн хватает его за руку и дергает назад, а когда индеец сопротивляется и пытается вырваться, Хирн роняет лампу и, преисполненный внезапной невыразимой ярости, вцепляется ему в горло и начинает душить. Совиный Глаз, увидев, что на его друга напали, встревает между ними, и все трое толкаются в одной куче, взметая ногами снег, пока с громким ревом, изрыгая отборнейшие ругательства, на них с яростью берсерка не налетает Хейкок, и на головы индейцев обрушивается его дубинка. Два глухих удара, и оба лежат без чувств на земле.

Хирн, все еще пытающийся отдышаться после потасовки, берет с земли опрокинутый фонарь, поднимает его и в слабом дрожащем свете свечи видит, что Совиный Глаз стоит на коленях, со стоном держась за окровавленную голову, а Макачи неподвижно лежит там, где упал.

– Вы ранены, мистер Хирн? – спрашивает его Хейкок. – Они вас не зашибли?

Хирн качает головой. Слепая ярость, густая и безотчетная, как похоть, которая вспыхнула и охватила его всего несколькими секундами раньше, ушла в мгновение ока, оставив его опустошенным и беспомощным и погрузив в меланхоличные размышления о последствиях.

– Ты зашел слишком далеко, – говорит он. – В этом не было необходимости.

– Они могли убить вас, мистер Хирн, – возражает Хейкок с выражением оскорбленной невинности на чернявой щекастой физиономии. – У меня не было выхода.

Хирн потирает лоб и смотрит в звездное небо. Ему бы хотелось обвинить в этой катастрофе безрассудство Хейкока, но он прекрасно понимает, что это его собственные резкие и неосмотрительные действия привели к такому исходу. «Я на миг потерял голову, – думает он. – Дал диким чувствам овладеть своим разумом, и вот что за это получил».

– Нужно занести их внутрь, – говорит он. – Пусть Хатчинс их осмотрит.

Хейкок озадаченно смотрит на него.

– Я думал, вы хотели прогнать индейцев.

– Хотел, – отвечает Хирн. – И сейчас хочу, но нельзя оставлять их здесь одних с такими ранами.

Хейкок пожимает плечами, потом вскидывает на плечо ярко раскрашенную дубинку, запятнанную кровью.

– Они едва ли заслуживают такой милости, – говорит он. – Но как скажете, мистер Хирн.

Вдвоем они поднимают все еще бесчувственного Макачи, кладут его на индейскую волокушу, а потом Хирн помогает Совиному Глазу подняться на ноги и объясняет свои намерения. Сначала индеец не хочет идти с ними, но, когда Хирн обещает ему безопасность, лекарство для разбитой головы и ночлег в тепле, соглашается. Хейкок тащит волокушу через ворота во двор, а Хирн с Совиным Глазом идут следом. В обеденном зале казармы Эдвард Хатчинс, которого вызвали из комнаты на верхнем этаже, осматривает обоих гостей и объявляет, что рана Совиного Глаза, несмотря на пугающий вид, всего лишь поверхностная, и если дать ему отдохнуть, то все быстро пройдет. Однако положение Макачи безнадежно.

– Мозг получил смертельное сотрясение, – без обиняков говорит врач. – Пожалуй, он может еще цепляться за жизнь день-другой, но не больше, и, по правде говоря, скорее всего, умрет еще до рассвета.

Когда проходит первое потрясение от этого тревожного известия, Хирн начинает размышлять о возможных последствиях. «Если Макачи умрет, – думает он, – придется сообщить Нортону, а он, скорее всего, будет недоволен, потому что, если весть о случившемся разлетится среди туземцев, это скажется на торговле. Все это уже случилось, и тут ничего изменить нельзя. Но если только неизбежное неудовольствие Нортона не заставит его более внимательно присмотреться к причинам их визита – впрочем, с чего бы это? – то бояться почти нечего, кроме мелкой неприятности в виде выговора», – заключает Хирн после минутного размышления. Разумеется, можно еще рассказать всю правду и надеяться, что Нортон поделится золотом, однако мысль о том, чтобы таким образом еще крепче связать себя с Нортоном, став его партнером и подельником, по-прежнему ему отвратительна. «Нет, – решает он. – Нет нужды отклоняться от намеченного курса. Если я проявлю немного хладнокровия и сделаю так, чтобы утром Совиный Глаз исчез, то останусь в безопасности и по-прежнему при золоте. То, что случилось с Макачи, было грубой, непозволительной ошибкой, но тут уже ничего не поправишь. Что сделано, то сделано, и никому не станет лучше, если я позволю естественным чувствам сбить меня с пути».

* * *

После восьми часов того же вечера Хирн приходит в дом главного фактора с докладом о последних событиях. Нортон уже одет в ночную сорочку и носки, а к голове его примотан горчичник, чтобы унять мигрень, которая мучает его теперь почти каждый вечер. Когда Хирн, извинившись, что беспокоит его в столь поздний час, объясняет, что произошел несчастный случай и один из приехавших торговать индейцев получил травму, которая, увы, может оказаться смертельной, Нортон, прежде чем Хирн успевает его поправить, поначалу приходит к выводу, что травма получена в драке между двумя гостями, и напоминает, что ссоры между северными индейцами – дело обычное, особенно если есть выпивка.

– Это немного другой случай, – говорит Хирн.

– В чем именно?

Хирн рассказывает о потасовке у стен и о том, как Хейкок решил вмешаться.

– Он не намеревался наносить серьезных увечий. Во всяком случае, он сам так говорит. Но вы же знаете – парень он крепкий. Возможно, немного не рассчитал, когда замахивался дубинкой.

– Так это сделал Хейкок? – Нортон выпрямляется в кресле. – И ты говоришь, этот индеец теперь мертв?

– Еще не мертв. Не совсем. Но мистер Хатчинс полагает, что это лишь вопрос времени.

Нортон тревожно хмурится.

– Плохо дело, – ворчит он. – Никуда не годится. Вы с Хейкоком зашли слишком далеко, переступили черту. Одно дело – прогнать их, но убивать… Это очень неосторожно, – он качает головой. – Такие необдуманные действия могут навлечь на нас всяческие беды. Ты понимаешь? Если пойдет слух, что гостей форта могут убить, они будут сидеть по лесам и вести дела со Скупщиками, а не с нами. Это может стать для нас большой помехой.

– Разумеется, понимаю, – говорит Хирн. – И сожалею о произошедшем. Я