Переправа через Белую реку - Иэн Макгуайр

Нортон нетерпеливо отмахивается от него, оттопыривая нижнюю губу.

– Нужно было сначала посоветоваться со мной. Я бы предложил действовать более мягко, а ты стал рубить сплеча, и теперь у нас будет забот полон рот. Думал, ты разумнее. Будем надеяться, что тот, который остался в живых, не слишком обезумел, чтобы прислушаться к доводам разума. Я должен немедленно поговорить с ним и убедить его, что, несмотря на произошедшее, мы по-прежнему рады гостям, а Хейкок поступил нетипичным для него образом, действуя в каком-то припадке.

Хотя Хирн и ожидал, что Нортон разозлится, мысль о том, что губернатор захочет лично поговорить с Совиным Глазом, ему до этого в голову не приходила. Он на миг ошарашен, и Нортон, заметив озадаченное выражение на лице заместителя, тут же желает узнать, в чем дело.

– Что-то не так? – спрашивает он. – Ты еще чего-то недоговариваешь?

– Ничего, – отвечает Хирн, быстро собравшись с мыслями. – Совсем ничего. Просто, боюсь, второй индеец пока не в состоянии разговаривать с вами. Помимо того, что у него разбита макушка, он все еще мертвецки пьян, и вы только зря потратите время. Если предоставите это мне, утром, прежде чем отправить его восвояси, я дам ему еще подарков и скажу, что просто произошел несчастный случай и нет никаких причин обижаться и распускать слухи.

Нортон качает головой.

– Не выйдет. Он будет винить тебя в произошедшем, а если и пообещает не держать зла, то обещания не сдержит. Я веду переговоры с местными уже полсотни лет и знаю, как они думают. Делай так, как я сказал. Завтра с утра первым делом приведи его в переговорную, и я поговорю с ним сам, наедине, чтобы он понял, что не все в этом форте дураки и проходимцы.

– Сожалею, что доставил вам столько хлопот, – отвечает Хирн. – Понимаю, я совершил ошибку. Не нужно было брать с собой Хейкока. Но я могу исправить эту ошибку сам, если позволите. Я действительно могу это сделать.

Нортон склоняет перебинтованную голову набок, пощипывая мясистую мочку уха, и хмуро и недоверчиво смотрит на Хирна.

– Ты что-то пытаешься от меня скрыть, Хирн? Этот индеец знает что-то такое, чего не должен знать?

– Вовсе нет. Я рассказал все. Все было в точности так, как я описывал.

– Тогда делай, как я сказал, и больше мне не перечь. Приведешь его ко мне утром, как только он сможет разговаривать, и я все улажу. Понятно?

Хирн, понимая, что разубедить Нортона не получится, а любые попытки избежать этой ситуации делают ее только хуже, быстро решает на время признать поражение и придумать другой способ не допустить этой встречи.

– Понимаю, – говорит он. – И выполню все в точности, разумеется.

Услышав это признание, Нортон перестает хмуриться, и раскрасневшиеся от злости щеки светлеют.

– Вот и хорошо, – говорит он. – А после постарайся извлечь опыт из этой ошибки и больше ее не повторять. Я назначил тебя заместителем, потому что разглядел в тебе кое-что знакомое, и это мне понравилось. Не заставляй меня сомневаться в собственном выборе.

Когда Хирн возвращается в казарму, Макачи лежит на столе без сознания, но еще живой, а Совиный Глаз с перебинтованной головой сидит неподвижно на полу, наклонившись вперед, с закрытыми глазами и широко открытым ртом. Постояв немного возле Макачи, глядя на его лицо и прислушиваясь к утробному хриплому дыханию, похожему на медленное карканье старого ворона, он оборачивается и говорит Хатчинсу, сидящему в кресле у огня, что Магнус Нортон велел ему дежурить возле умирающего одному, поскольку именно он, и никто другой, несет за это ответственность.

– Он говорит, что вам не следует об этом тревожиться и лучше будет отдохнуть.

Хатчинс удивленно вскидывает бровь, потом встает и поворачивает голову, чтобы размять затекшую шею.

– Похоже, Нортон зол, – говорит он.

– Недоволен. Он считает эту ситуацию неприятной.

– Он так и выразился? – фыркает Хатчинс.

– И так выразился, и покрепче тоже.

Прежде чем выйти из зала, Хатчинс передает Хирну одеяло, чтобы укутать ноги, и бутылочку настойки опия с указанием капать две капли, не больше, на язык всякий раз, когда Макачи пошевелится, и вызвать его из комнаты, если у кого-то из пациентов случится припадок или остановится дыхание. Хирн желает врачу спокойной ночи и слушает, как под его ногами скрипят ступени лестницы, потом коротко скрипят железные петли, когда врач открывает и закрывает дверь своей комнаты. После этого в тихом полумраке, глядя на огонь, пляшущий в камине, Хирн думает об Англии и о будущем, спрашивая себя, хватит ли ему теперь смелости совершить то, что необходимо, чтобы будущее стало реальностью. «Судьба дала мне эту возможность, – думает он. – Но я еще должен доказать, что достоин ее. Я должен действовать, тем самым отбросив печали прошлого и воссоздав себя заново, или смириться с тем, что мое низкое положение предопределено навеки и мою жизнь вершу не я сам, а власть и предрассудки других людей. Я должен быть смелым, верить в себя и не позволять страху и сомнениям, которые в слабости своей я так часто принимал за мудрость, лишить меня вознаграждения».

Он выжидает еще немного, глядя на огонь, пока не принимает окончательное решение. Потом встает, берет с каминной доски оловянную чашу, выливает в нее всю бутылочку настойки опия, которую наполняет водой из кувшина. Он идет в угол комнаты, где спит Совиный Глаз, тихонько будит его и шепотом объясняет, что принес лекарство, которое избавит его от боли. Индеец моргает и стонет, а потом, поняв Хирна, жалуется, что больше не хочет лекарства, но Хирн настаивает.

– Выпей это поскорее, – говорит он, дрожащей рукой поднося чашку к губам Совиного Глаза, стараясь не глядеть ему в глаза, чтобы не выдать себя. – Пей до дна, и тебе станет намного лучше. Обещаю.

Горчичник Эдварда Хатчинса не помогает, и Магнус Нортон проводит тревожную ночь, терзаемый ужасными головными болями и такой жестокой изжогой, что временами ему кажется, что грудь разрывается изнутри. Наутро его и без того скверное настроение портится еще больше, когда за завтраком он узнает, что, вопреки уверениям, полученным накануне, не только его первый туземный гость, как и ожидалось, умер от полученных ранений, но и второй, которого он готовился соблазнять лестью и посулами, таинственным образом скончался во сне. Хатчинс, принесший ему эти дурные вести, сразу признался, что не может убедительно объяснить произошедшее.

– Во время осмотра кости черепа были целы.