Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Энсон, – полушепотом окликнула Оливия мужа, – пожалуйста, давай прислушаемся к голосу разума. Я узнаю побольше об отношениях Сибиллы и О'Хары и постараюсь выяснить, не переросла ли их дружба во что-то другое. Если понадобится, я без обиняков поговорю с ними обоими. Я тоже не одобряю их отношения, но по иной причине. Он намного старше нашей дочери. А тебя все это не коснется. Тебе не придется ничего делать… Но что до Сабины, то с ней я порывать не собираюсь.

Оливия внезапно сделалась угрожающе спокойной: именно это ее свойство временами так пугало мужа и тетю Кэсси. Переведя дыхание, она продолжила:

– Энсон, многие годы я была тебе хорошей и нежной женой… до сего момента… Но теперь… теперь я чувствую, что с меня хватит. И я хочу, чтобы ты понял: больше так продолжаться не может.

Не дожидаясь ответа мужа, она схватила свой шарф, однако двинулась к двери по-прежнему без суеты, со зловещим спокойствием. На пороге она обернулась.

– Я полагаю, дело будет считаться временно улаженным?

Энсон, не двинувшись с места, изумленно глядел на нее холодными голубыми глазами – глядел так, будто после всех совместно прожитых лет впервые увидел ее по-настоящему; но затем в зрачках вспыхнула обида, едва ли не озлобление, словно он подумал: «Значит, вот ты какая! Вот что ты думала все эти годы, так и не став одной из нас. Все это время ты всех нас ненавидела. Никогда не была своей – обыкновенная вульгарная чужачка».

Его тонкие недовольные губы посерели, и он нервно и отчаянно затараторил, напомнив ей почему-то загнанного в угол зверька. Слова срывались с его языка бурлящим потоком, раскаленным добела металлом из плавильного котла… Но голос оставался ледяным, исполненным желчи:

– Как бы то ни было, что бы ни произошло, моя дочь не выйдет замуж за этого паршивого ирландца… Хватит, такое в нашей семье больше не повторится.

На секунду Оливия оперлась о дверной косяк, и теперь уже в ее глазах вспыхнуло изумление, будто она никак не могла поверить услышанному. Затем голосом, полным невозмутимости и неизбывной печали, она тихо-тихо проговорила:

– Какую мерзость ты сейчас сказал! – И, помолчав, так же тихо добавила: – Значит, вот что ты думал все эти двадцать лет. И у меня есть что на это ответить… Но ответ этот настолько ужасен, что я его не произнесу, тем более что вы с тетушкой Кэсси прекрасно его знаете.

Быстро закрыв за собой дверь, Оливия покинула неприятно удивленного и рассерженного мужа среди семейных реликвий и, ощущая себя как в страшном сне, медленно направилась к лестнице, минуя длинный ряд портретов Пентландов: лавочника-иммигранта, охотника на ведьм, профессионального проповедника, владельца приватиров, трагичной и прекрасной Савины Пентланд; потом она поднялась по неосвещенной лестнице и наконец оказалась в своей спальне, в которую ее муж не входил вот уже пятнадцать лет.

Очутившись у себя, Оливия бесшумно заперлась и, стоя в темноте, слушала, слушала, слушала… Сначала ничто не нарушало тишину, кроме неясного рокота прибоя, накатывающего на белые дюны, и далекого завывания бигля где-то на псарне, но вот ухо женщины уловило легкое дыхание из смежной комнаты. Оно было спокойным, размеренным, ровным, словно ее сын отличался столь же крепким здоровьем, что и О'Хара, Хиггинс или тот энергичный юноша де Сион, которого она повстречала, когда гостила у Сабины в Париже.

Звук наполнил мать ликованием, точно она успела позабыть, что произошло чуть ранее в гостиной. Не зажигая света, Оливия принялась раздеваться, то и дело сосредоточенно прислушиваясь, как будто ее внимание могло не дать дыханию угаснуть. Уже три года она входила в комнату со страхом обнаружить абсолютную тишину. Женщина наконец легла и заснула, однако внезапно пробудилась от другого, не похожего на прежние, звука: это был пронзительный, почти человеческий вопль… дикий и безумный; за ним последовал исступленный стук копыт о стену стойла, потом свирепо выругался конюх Хиггинс. Оливия уже слышала такое: непокорная рыжая красотка-кобылица старика Пентланда не раз била копытами в стены, сопровождая неистовство отчаянным ржанием. Ее и похожего на обезьяну человечка связывала неземная, неуемная ненависть, хотя и с толикой притяжения.

Оливия села на кровати и, все еще напуганная шумом, продолжала прислушиваться, когда ее позвал сын:

– Мама, ты здесь?

– Да.

Она поднялась и прошла в комнату, где в тусклом свете ночника на постели сидел мальчик: светлые волосы спутались, широко распахнутые глаза уставились в пустоту.

– Джек, как ты? – прошептала Оливия. – С тобой все хорошо?

– Да, хорошо. Мне приснился страшный сон, а потом заржала рыжая кобыла.

Джек казался больным и бледным, на висках синели вены, но Оливия знала, что теперь ему действительно лучше, чем в последние несколько месяцев. Ему исполнилось пятнадцать, но он выглядел на пару лет младше, как это всегда бывает с постоянно болеющими людьми; зато душа его преждевременно повзрослела.

– Бал закончился?.. Гости разошлись? – спросил он.

– Да, Джек… скоро рассвет. Попробуй еще поспать.

Он молча лег, а когда Оливия нагнулась поцеловать его, тихо сказал:

– Жаль, что меня там не было.

– Когда-нибудь и ты будешь посещать балы – скоро-скоро. С каждым днем ты становишься сильнее.

В комнате опять повисла тишина, и Оливия с горечью подумала: «Он знает, что это ложь. Знает, что я не сказала ему правды». А вслух проговорила:

– Давай-ка засыпай, будь славным мальчиком.

– Я бы хотел послушать про бал.

Оливия вздохнула:

– Тогда я закрою дверь к нянюшке, а то мы ее разбудим.

И она, закрыв дверь в комнату, где спала старая няня, села в ногах у сына и принялась рассказывать о том, кто приехал на бал, и о том, что там было, – не торопясь, подробно, со всем присущим ей мастерством. Она хотела передать ему, тому, кому вряд ли суждено выжить, весь вкус, всю прелесть жизни.

Оливия говорила до тех пор, пока не заметила, что мальчик заснул, а небо над солончаками окрасилось в серые, розовые и желтые цвета занимающегося дня.

Когда Оливия впервые вошла в Пентланд-Хаус в качестве жены Энсона Пентланда, маленький городок Дарем, расположенный чуть дальше от моря, чем лежащие на побережье земли Пентландов, прятался от чужих взоров в лощине у подножия Нью-Гэмпширских гор. От окрестного пейзажа так и веяло сонной негой: на фоне нагорья вырисовывался лишь белый шпиль молельного дома, однако все знали, что под ним, в