Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

летнем кружеве теней старых вязов, стоят рядком вдоль Хай-стрит, единственной улицы этого тихого местечка, белые деревянные дома. В те дни это была самая настоящая впавшая в дрему глушь с пустыми жилищами, оставленными медленно разрушаться за заколоченными окнами, ибо тогда в Дареме обитало гораздо меньше людей, чем веком ранее. Упадок продолжался семьдесят пять лет, с той поры, когда Великое переселение увлекло отсюда самую смелую молодежь. В густой траве около старого молельного дома лежал кусок мрамора, запечатлевший это событие в следующей надписи:

Под этими словами были высечены фамилии тех семейств, что ушли вместе с пастором и основали новый город, ставший со временем куда более богатым и процветающим, чем покинутый дремотный Дарем. Пентландов среди них не было, потому что к 1818 году их род разбогател настолько, что мог позволить себе проводить зиму в Бостоне, а лето в своих старых владениях – на земле, освоенной ими еще во времена первопоселенцев.

С того дня до постройки в Дареме цехов городок медленно впадал в летаргический сон; церковь лишилась былого влияния, молельный дом закрылся и был переделан в пыльный музей, наполненный ветхой мебелью, утварью и прялками: мало кто заглядывал туда, но городской совет продолжал каждые пять лет выделять деньги на покраску здания, официально признанного историческим памятником. Род Пентландов давным-давно перешел в бесстрастную унитарианскую веру или стал исповедовать еще более гибкое и простое учение епископальной церкви.

Но теперь, спустя почти двадцать лет после появления здесь Оливии, городок вновь ожил, и ожил настолько, что ему стало тесно в долине и он перешагнул ее границы, пустив вниз по склону холма в сторону моря прямые ряды уродливых оштукатуренных бунгало, в каждом из которых обосновались польские рабочие со своими семьями. А в центре Дарема, как раз напротив увенчанного белым шпилем молельного дома, из цемента и крашенных в зеленый цвет досок возвели новую церковь, теперь уже католическую. В старых деревянных строениях вдоль Хай-стрит по-прежнему ютились остатки местных уроженцев: старуха Фезерстоун, бравшая на дом стирку, чтобы хоть как-то обеспечить четверых вечно болеющих внуков, появившихся, к своему несчастью, на свет; мисс Хэддон, чудаковатая дама в теплой черной накидке с капюшоном, состоявшая в дальнем родстве с Пентландами, которой Джон Пентланд помогал деньгам; столяр Гарри Пекхэн; одинокая миссис Молсон в отсыревшем и обветшалом особнячке, забитом вещицами из яшмы и фарфора, некогда привезенными из Китая на торговых кораблях ее деда; мисс Мергатройд, превратившая свой обсаженный густой живой изгородью кирпичный домик в дешевую чайную. Так они и влачили свое существование, эти немногочисленные, потрепанные жизнью и издержавшиеся потомки тех, кто прибыл в Америку вместе с первыми Пентландами.

Но цеха изменили все, и в карманы десятка богатых семей, проживавших летом в радиусе пары миль от Дарема, хлынул золотой дождь.

Местность стала неузнаваемой. Старожилы продали свои земельные угодья. Разве что изредка на конной прогулке можно было заметить какого-нибудь тощего потомка первопоселенца, с глуповатым лицом сидящего на каменной изгороди и жующего травинку, – вот, пожалуй, и все; остальных давно поглотили заводы в Салеме и Линне, или же они постепенно попросту вымерли: кто от кровосмесительных связей, кто от недоедания. На тех немногих фермах, что попали в руки к полякам и чехам, работал теперь степенный практичный народ, по-язычески близкий к земле и окружавшим их животным, – народ суровый, не слишком обремененный моральными принципами и творящий чудеса на неплодородной каменистой почве Новой Англии; именно эти люди стояли сейчас за заборами и во все глаза смотрели, как мимо в сопровождении нервно виляющих хвостами гончих проезжают в розовых рединготах[14] почтенные горожане – Пентланды и их родня. Но постепенно, одна за одной, начали исчезать даже эти старые фермы, освобождая все больше и больше пространства для лошадей и собачьих погонь за лисицами или мешками с анисом.

Итак, поменялось абсолютно все. С верхнего этажа построенного в георгианском стиле кирпичного Пентланд-Хауса можно было вести хронику этих перемен. Из окон дома открывался обширный вид на неопрятные луга и каменные ограды, сосняки и березняки, соляные болота и извилистую реку с бурой, неспешно текущей водой. Иногда поздней осенью с Нью-Гэмпширских гор сюда спускались олени и портили охоту на лис, отвлекая не приспособленных для слишком быстрого бега собак от привычной добычи.

Чуть ближе, уютно пристроившись у речной излучины, располагалось поместье, в котором родилась и провела детство и юность Сабина Кэллендер; это его она легкомысленно продала О'Харе, ирландскому политику и католику; появившийся из ниоткуда чужак тут же с готовностью принялся обихаживать свое обретение: постриг живые изгороди, поправил разрушающиеся стены, покрасил старые постройки и поставил навязчиво сияющие новизной заборы и ворота. Он подошел к делу настолько дотошно и хорошо, что место обрело вид пригородной резиденции. Именно сюда, в один из его домов, Сабина приехала на лето погостить и очень тепло общалась с хозяином прямо на глазах у тети Кэсси, Энсона Пентланда и еще дюжины родственников.

Оливия знала эту обширную и прекрасную местность до мелочей: до кустика, до камушка – от опасного каменного карьера, заросшего бузиной, до соснового бора, в котором Хиггинс пару дней назад обнаружил лисий выводок. Она смотрела на нее и в пасмурную погоду, холодную и унылую, и в ослепительные солнечные дни, когда каждый листочек и веточка обретали сияющую окаемку, и когда промозглая хмарь с ползущими с прибрежных топей туманами окутывала всю округу серым мраком. Этот суровый, несгибаемый, каменистый край никогда не отличался приветливостью.

Пейзаж навевал на Оливию неотвязные мысли об одиночестве… и это ощущение с годами, как ни странно, не уменьшалось, а, наоборот, крепло. Она никак не могла привыкнуть к внезапным приступам уныния, вызываемым этим краем. Давным-давно, еще в самом начале, округа казалась ей зеленой, мирной, безмятежной, и она думала, что найдет тут покой и счастье… но потом она увидела все как есть, подобно тому как Сабина из окна кабинета внезапно заметила притаившегося в темноте конюха и испугалась его: эта земля была прекрасна, но сурова, холодна и похожа скорее на пустошь.

Временами, когда, нахлынув, воспоминания о юности внезапно обостряли чувства и затмевали все происходящее сейчас, Оливия начинала страдать от тоски по былому, хотя и тогда она не