Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

в столь прославленном семействе («Семья Пентланд и колония Массачусетского залива»). Она посмотрела на себя их глазами: милая, обезоруженная добротой простушка, пока никому не знакомая, но по крайней мере очаровательная, воспитанная и достаточно обеспеченная. (Теперь она точно знала, насколько важны для тетушки Кэсси деньги.) А Энсон – годы открыли ей глаза и на него – вовсе не был прекрасным принцем, примчавшимся спасти ее от тети-людоедки; он был тем, кем был: анемичным господином за тридцать с немалыми средствами. (Она с горькой иронией вспомнила его неловкое ухаживание и недовольное лицо, с каким он обсуждал детали брачной жизни… Но иронизировать Оливия стала гораздо позже, это пришло вместе с возрастом и опытом в светских делах, вместе с пониманием.) Оглядываясь назад, Оливия представляла, как Энсон раз за разом пытался жениться на молоденькой девушке из своего круга, но получал отказ, ибо давным-давно заработал себе тайную репутацию зануды, который по собственной воле не приблизился бы ни к одной женщине и сошел бы в могилу таким же девственным, каким явился в этот мир.

Теперь Оливия понимала, что он никогда и нисколько ее не любил. Он женился на ней лишь потому, что ему не давала покоя родня, как живая, так и мертвая, странным образом вечно обретавшаяся в Пентланд-Хаусе. На самом деле Оливия вышла замуж за тетю Кэсси, за бедолагу и глупышку мисс Пиви, за старого Джона Пентланда и за прочих братьев и сестер, дядюшек и тетушек – пускай даже они и висели в виде портретов в строгом ряду на стене. Энсон являл собой лишь инструмент, и сейчас, в том числе в самые неприятные минуты общения с мужем, Оливии подспудно становилось его жалко, ведь, по сути, он тоже разрушил всю свою жизнь.

Вот так постепенно, за долгие годы, красивая, робкая, никому не знакомая Оливия Макконнел, дочь политика-демократа из Чикаго, стала нынешней растерянной и порой несчастной женщиной; и эта чужачка нежданно-негаданно превратилась в опору для всей семьи.

Оливия гордилась тем, что в ночь после бала у нее наконец-то получилось смело сойтись лицом к лицу с мужем и всеми теми, живыми и мертвыми, кто стоял у него за спиной в гостиной и, подбадривая, выглядывал из-за его плеча. Неприятная сцена ранила ее, но при этом немного разрядила атмосферу. На какое-то мгновение всплыла правда, которой так жаждала ее душа. Энсон верно оценил ситуацию: прозрачным и свежим новоанглийским утром Оливия поняла, что черпает силы для борьбы именно в пребывающей где-то поблизости Сабине. Подобно ей, Сабина повидала мир и была способна оценить мирок Дарема с ясностью, невозможной для остальных. И Сабина так же ясно, как Оливия, осознавала, что, случись нечто непредвиденное, именно за Оливию станет цепляться все семейство – настолько необходимой она сделалась для них за эти годы.

Однако сейчас Оливии было обидно. Она не могла забыть слова Энсона: «Как бы то ни было, что бы ни произошло, моя дочь не выйдет замуж за этого паршивого ирландца… Хватит, такое в нашей семье больше не повторится».

Она понимала, что Энсону самому будет стыдно за сказанное, однако же он начнет притворяться, будто ничего не случилось и он никогда подобного не говорил, ибо такое заявление недостойно джентльмена и уж тем более Пентланда. Он станет, как обычно, упорствовать в своем притворстве, словно того разговора вовсе не было.

И Энсон действительно считает, что Оливия должна благодарить его за то, что он взял ее замуж, сделав частью их семьи. Этого у Пентландов было не отнять: их вера в собственную уникальность вросла в их плоть. И Оливии, знавшей всю их подноготную лучше, чем кто-либо на земле, оставалось только воскликнуть: «О господи!» – причем как можно трагичнее.

Центром просторной квадратной столовой (ее обставляли позднее, чем прочие части дома после ремонта, – тяжелой мебелью из красного дерева) служил огромный полированный стол, заполнявший комнату чуть не целиком и не позволявший рассаженным вокруг него хозяевам и гостям уменьшить разделявшее их расстояние.

А народу в Пентланд-Хаусе всегда собиралось много: с тех пор как обстоятельства перестали позволять Джону Пентланду выезжать в свет, он взял кусочек этого света с собой и встречал всех с великодушием и теплом – к немалому огорчению его сестры Кэсси. Сама она, как и большинство родственников, мало думала о еде, считая ее чем-то неизбежным. Ей было все равно, что есть – чернослив или какой-то деликатес с трюфелем. Дома Кассандра Струтерс, из стремления экономить и к вящей печали непритязательной, но полнокровной мисс Пиви, частенько удовлетворяла свой птичий аппетит крохами из кладовки. Она не ела, а, как сама любила говорить, «клевала» и невольно хмурилась при виде пищевого изобилия в доме у Джона Пентланда и его невестки Оливии.

Тем не менее она бессчетное количество раз садилась за огромный стол брата и ничуть не стеснялась приводить с собой пышнотелую мисс Пиви, чей глупый смех и охотное поддакивание тетушке так раздражали хозяина дома.

Энсон никогда не обедал в Пентланд-Хаусе: каждое утро в девять часов он, будучи человеком деловым, уезжал в Бостон, где его ожидало множество хлопот. Его контора располагалась на Уотер-стрит, и он бывал там со страстной регулярностью, проводя весь день за решением мелких вопросов клубных комитетов и обществ по улучшению «чего-нибудь там», ибо был он человеком, чья душа лишалась опоры без улаживания чужих жизней. Он возглавлял комитет по «опеке» юных дев, попавших в беду, и жертвовал, сколько мог, из своего довольно скромного дохода на деятельность комитета по цензуре и предотвращению преступлений. Также немалую часть времени он посвящал переписке со специалистами по генеалогии, чье мнение считал необходимым для завершения «Семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива». За весь год он не зарабатывал столько, сколько тратил на месячную аренду офиса, однако же проявлял нетерпимость, когда ему приходилось сталкиваться с чьей-то бедностью и несостоятельностью. От Энсона тщательно оберегались все семейные акции и облигации: отец никогда не понимал и не принимал его деятельности, и даже сейчас, когда сын подошел к полувековому рубежу, старый Пентланд, вдобавок к небольшому капиталу, оставленному Энсону дедом, выплачивал ему пособие, как будто тот все еще учился в колледже.

Поэтому на следующий день после бала, когда Оливия спустилась в столовую, ей не пришлось столкнуться с мужем и его неловкостью из-за вчерашней сцены. Там были только дедушка и Сибилла с Джеком, которому стало настолько лучше, что он смог спуститься на первый этаж.

Старик сидел во главе стола, на месте, по праву принадлежащем ему