Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Сегодня старик молчал, и Оливия видела, что он в плохом настроении, как бывало всегда, если что-то его тяготило. Это не могло быть связано с болезнью Джека, ведь мальчик сидел напротив и выглядел гораздо лучше, чем в последние месяцы… бледный, блеклый, худой, с голубыми венами на изящных запястьях и тонких, нежных висках.
Оливия постоянно переживала за сына, и Джон Пентланд переживал вместе с ней, отчего между ними установилось полное взаимопонимание, не требующее лишних слов. Они провели множество бессонных ночей у постели Джека, и их совместная воля помогала ребенку справляться, принуждая к жизни, когда он задыхался и был готов ускользнуть в объятия смерти. Вместе они хранили его, ибо любили безмерно; к тому же Джек являлся последним наследником мужского пола в роду.
Иногда Оливия чувствовала, что Сибилла тоже участвует в этой бесконечной схватке со смертью. Девушка, как и ее дед, никогда ни о чем подобном не упоминала, но в глубине ее темно-серых глаз читалась тревога. Эта долгая изнуряющая борьба была одной из трагедий, о которых все в Пентланд-Хаусе предпочитали молчать. Разве что изредка кто-то замечал: «Джек неплохо выглядит сегодня» – или произносил с улыбкой: «Возможно, врачи ошибаются». Сейчас Сибилла смотрела на брата так, как умела лишь она, – тихо и загадочно, опасаясь, как бы он не поймал ее взгляд, ибо он сразу угадывал беспокойство, обладая ясновидением, свойственным вечно болеющим людям.
За обедом почти не разговаривали. Сибилла собиралась прокатить брата на двуколке по ферме и до белых дюн.
– С нами поедет Хиггинс, – пообещала она. – Покажет лисий выводок в подлеске.
А Джек ответил:
– Вот ведь что занятно. Хиггинсу всегда удается узнавать такие вещи раньше всех. Он точно знает, когда лучше удить рыбу или что вот-вот пойдет дождь. И никогда не ошибается.
– Угу, – внезапно подтвердил дедушка. – Это и правда занятно. Хоть бы разок ошибся… а мы столько лет с ним знакомы.
Это были его единственные слова, пока они ели, и Оливия, пытаясь заполнить паузы в разговоре, с трудом придумывала, как это сделать, – уж очень бледен и нездоров был мальчик, сидящий напротив нее. Иногда ей казалось, что он так и не родился, навсегда оставшись ее частицей. Если она долго его не видела, то не находила себе места из-за гнетущего страха потерять сына навсегда. Она не сомневалась: внутри этого хрупкого тела обитает дух, огонь, унаследованный им от старика и от нее самой, который пылает желанием жить, кататься на лошадях, плавать, бегать по лугам и полям… И этот огонь необходимо беспрерывно подавлять. Вот если бы он был как Энсон, его отец, не знавший подобной жажды жизни…
– Оливия, милая, – вдруг заговорил старик. – Не попьешь ли со мной кофейку в библиотеке? Нам надо перемолвиться словечком.
Она предвидела это. И не ошиблась. Что-то его угнетало. Он всегда звал невестку поговорить, когда душу слишком тяготила беда. И начинал одинаково: «Оливия, милая. Пойдем-ка в библиотеку». Он никогда не звал туда сына или сестру, только Оливию. Они были откровенны друг с другом, как ни с кем иным; и когда он умрет, все несчастья лягут на ее плечи… и ей надо будет с этим справляться… справляться со всеми семейными бедами, сдерживаемыми внутри дома, тогда как остальной мир считает Пентландов богатыми, уважаемыми и не знающими горя.
4
Выходя следом за свекром, Оливия приостановилась и спросила дочь:
– Милая, ты счастлива? Не жалеешь, что не вернулась в школу в Сен-Клу?
– Нет, мама, почему я должна быть здесь несчастна? Я люблю этот дом больше всего на свете.
Девушка сунула руки в карманы своего редингота.
– Значит, я напрасно отправила тебя учиться во Францию… так далеко от всех нас?
Сибилла засмеялась и посмотрела на мать прямо и немного лукаво, как смотрела всегда, если ей казалось, что она раскусила чью-то хитрость.
– Переживаешь, не пора ли меня выдать замуж? Мне только восемнадцать. Времени еще много.
– Переживаю, потому что тебе трудно угодить.
Сибилла опять рассмеялась:
– Это правда. Но я совсем не тороплюсь.
– Ты рада, что Тереза тоже приехала?
– Конечно. Сама знаешь, она мне жутко нравится.
– Ладно… теперь беги. А мне надо поговорить с дедушкой.
Сибилла отправилась в сад к брату, который, стоя на солнышке, ждал двуколку. Джек обожал солнце, отказываясь сидеть в тени даже в разгар лета, словно ему всегда не хватало тепла.
Оливия беспокоилась за Сибиллу. Она почти начала признавать правоту тети Кэсси, твердившей, что девочке надо было учиться в местном пансионе со своими подругами: там бы она чувствовала себя привольно, стала бы шумной и нескладной, играла бы в хоккей и обменивалась записками с учениками школы для мальчиков. Наверное, не стоило отсылать Сибиллу в чужие края и оставлять с девочками из Франции, Англии, России, Южной Америки… чуть не со всего света… в интернате, где, как с горечью отметила тетушка, ей «пришлось якшаться с дочками танцовщиц и оперных певичек». Оливия успела уже понять, что Сибилле бал не понравился, как и Терезе, которая, не сказав ни слова, попросту сбежала оттуда. Только Терезе-то все равно: ее черноволосая упрямая головка набита дикими представлениями о науке, живописи и новомодной психологии. Тереза с матерью, Сабиной Кэллендер, держатся особняком и не принимают ничего близко к сердцу. Они надежно защищены своей жесткостью, насмешливостью и презрением. Сибилла так не умеет. Может, зря она воспитывала дочь как леди – леди в классическом смысле этого слова; на карте мира Пентландов, воспроизведенной на вчерашнем балу, места для