Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Не всех…

– Тебя, наверное, нет. Но ты не из здешних краев. Она ненавидит только тех, кто всегда жил тут.

– Однако вы ей нравитесь.

– Ее отец был моим хорошим другом. Они с ней похожи… два упрямца и любителя говорить правду, несмотря ни на что… К нему тоже никто особо не тянулся… Не исключаю, что она неплохо ко мне относится… из-за него.

– Нет, тут нечто большее.

Постепенно Оливия начала вновь погружаться в полугипнотическое состояние, все чаще и чаще посещавшее ее в последнее время. В такие минуты ей казалось, что все вокруг истончается и усложняется, смазывается и расплывается, что ее затягивают зыбучие пески сиюминутных забот и она бессильно вязнет в них, не способная пошевелиться. Никто больше не говорит ей правду. Она живет словно бы в мире теней. И сидящий в библиотеке старик, ее свекор, загадочен более всех, ибо совершенно неясно, как именно он понимает происходящее и насколько разделяет убежденность остальных в том, что если не обращать на проблему внимание, то она исчезнет.

Оливия сидела и рвала вытянутый из букета листок сирени на мелкие кусочки.

– Иногда мне кажется, что Сабина очень несчастна, – проговорила она.

– Нет… тут другое… Сабина существует вне пределов счастья или несчастья. В ней есть нечто твердое, несгибаемое… прочное, как ограненный алмаз. Она очень умная и вместе с тем странная. Подобные ей создания порой появляются среди таких, как мы. Они не похожи ни на кого в нашем мире. Склонны впадать в крайности. Гораций тоже стоял особняком, но он был иной, из тех, кто совсем не заслуживает уважения.

Оливия невольно подняла удивленные глаза на свекра, словно прочитавшего ее мысли; в такие мгновения она начинала верить, что на самом деле старик был куда более проницательным и мудрым, неуправляемым и непокорным, чем позволял миру думать. Она вечно задавалась одними и теми же вопросами. Сколько ему известно? Какие знания скрывает его суровое, морщинистое, обветренное лицо? Было ли это такое же ясновидение, как у Джека, но порожденное не бесконечной болезнью, а прожитыми годами?

– Я спрошу Сабину… – начала Оливия.

– Сейчас это делать необязательно. Она вроде бы на время позабыла о своем желании с ней увидеться. Но непременно вспомнит, и тогда, думаю, будет лучше ее умаслить, к чему бы это ни привело. Не исключено, что она позабудет об этом на несколько месяцев… Сабина успеет уехать… Я просто хотел послушать тебя, Оливия, посоветоваться с тобой. По-моему, ты сможешь все уладить.

Женщина встала, собираясь уходить, но он продолжил:

– Ей бы тоже в комнату сирень поставить. – Старик умолк, а потом пустым, мертвым голосом добавил: – Когда-то она очень любила цветы.

Оливия, стараясь не встречаться с ним взглядом, подумала: «Она очень любила цветы… Любила сорок лет назад… сорок долгих лет. Боже мой!» Но вслух просто ответила:

– Она успела их разлюбить. Ей кажется, что они забирают воздух и душат ее. Теперь она смотреть на них не может.

– Мне следовало догадаться, что ты об этом знаешь.

Старик уже поднялся и теперь вглядывался в Оливию – с любопытством и так пристально, что она засмущалась и чуть отвернула голову; а затем Джон Пентланд, с видом странно робким и даже испуганным, неожиданным для человека столь суровой наружности, взял женщину за руку и поцеловал в лоб, пробормотав:

– Оливия, ты славная девочка. Все кругом твердят это. Ты очень хорошая. Понятия не имею, как бы я обходился без тебя все эти годы.

Она улыбнулась, взглянув на него, тепло пожала ему руку и без единого слова вышла из комнаты, в тысячный раз размышляя о том, как это, наверное, ужасно – не уметь выражать свои чувства и настолько чураться проявления эмоций, то есть быть таким, как Джон Пентланд. Наверное, думала она, это похоже на жизнь в стальном коконе: выглядываешь из него, видишь друзей, а ни дотронуться, ни узнать их поближе не можешь.

Уже на пороге она услышала, как старик почти весело говорит ей вслед:

– Доктора наверняка ошибаются насчет Джека. Мы с тобой, Оливия, их победили.

– Да, – кивнула она и улыбнулась, но, отвернувшись, поймала себя на мрачной, почти ужасной мысли: «Лишь бы Джек дожил до смерти старика и позволил ему умереть счастливым. Только бы продлить мальчику жизнь до того дня…»

У нее был необычный взгляд на мир: он представал перед ней в суровом свете реальности; эта особенность объяснялась ее призрачным одиноким детством. Оливия была такой почти с самого рождения и теперь, став женщиной, поняла, что в некотором смысле подобное свойство вовсе не проклятие, а благословение. В среде, тешившей себя обманом, она предпочитала знать правду, считая, что лишь правда дарует ей силу. Возможно, именно это стало причиной, по которой все теперь зависели от нее. Временами ей тоже страстно хотелось побыть слабым безвольным созданием, женщиной, считающей своего мужа опорой и прячущейся за ним от невзгод. Она даже немного завидовала давным-давно сгинувшей Савине Пентланд… главной красавице в семье, экстравагантной, безрассудной, женственной, покупающей жемчужные ожерелья, беззастенчиво рыдающей и падающей в обморок.

Однако сама она могла положиться только на Энсона.

Оливия ушла, а старик еще долго сидел в библиотеке, куря, потягивая коньяк и чувствуя себя даже более одиноким, чем до разговора с невесткой. Он нередко просиживал там часами, позабыв про весь окружающий мир; Оливия изредка, не произнося ни слова, заглядывала проверить, все ли с ним в порядке, и тут же уходила, не желая нарушать зачарованную тишину.

Наконец сигара догорела; он потушил ее резким точным движением, встал с кресла и, покинув свое убежище, направился по коридору к темной лестнице, ведущей в старое северное крыло. Он каждый день поднимался туда, с тех самых пор, когда стало необходимым держать ее в поместье круглогодично; каждый день в одно и то же время его тяжелые башмаки шаг за шагом ступали все по тому же потертому ковру. Это странствие началось много лет назад, когда впереди еще маячила надежда… Но она давно угасла, удовольствие, доставляемое встречами, исчезло, а сами встречи превратились в унылую и тягостную обязанность. Теперь его можно было сравнить разве что с кающимся паломником, на коленях преодолевающим бесконечные лестничные пролеты.

За те двадцать лет, которые помнила Оливия, он не ночевал дома лишь дважды, да и то только в случаях, когда речь шла о жизни и смерти. За это время он два раза ездил в Нью-Йорк,