Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

но никогда – в Европу, по которой еще мальчиком совершил великий вояж, руководствуясь планом, составленным старым генералом Кёртисом… но это было так давно, что словно бы и не с ним. Все эти годы он провел в лоне семьи, так и не сбежав из мирка, казавшегося родне безупречным и цельным, а ему – тесноватым и несоразмерным. Наверное, можно сказать, что судьба, кровь и обстоятельства в конце концов потихоньку приучили его почитать тех же богов, что и другие Пентланды. Он то и дело пытался улизнуть от них, напиваясь до беспамятства, но, протрезвев, убеждался, что ничего не меняется и он по-прежнему находится в знакомой тюрьме. И в нем постепенно умерла всякая надежда.

Никто, даже Оливия, не мог сказать, счастлив Джон Пентланд или нет; впрочем, никто ведь и не знал, что на самом деле происходит в глубине его души, за посеревшим и обветренным лицом.

Когда о нем заговаривали в свете, то это звучало следующим образом: «Нет на земле более преданного мужа, чем Джон Пентланд».

Медленно, но решительно старик дошел до конца коридора и постучал в белую дверь. Он всегда предупреждал о своем появлении стуком, потому что, войди он неожиданно, она бы перепугалась и впала в истерику, которую было бы уже не остановить.

В ответ на стук дверь мягко и профессионально открыла мисс Иган, сиделка-автомат – аккуратная, точная, нечеловечески выдержанная и невероятно накрахмаленная, у которой даже улыбка казалась механической, как у куклы, заговаривающей, если нажать ей на живот. Впрочем, никому бы и в голову не пришло нажимать на живот чопорной и краснолицей мисс Иган. Она сразу принималась улыбаться любому члену семьи и делала это с ложным смирением, всем видом показывая: «Уж я-то знаю, что вы без меня как без рук», – именно так улыбаются сиделки, которым платят в три раза больше, чем обычным медсестрам. С этими деньгами года через четыре мисс Иган смогла бы открыть собственное лечебное заведение.

Приветливо растянув губы, она обратилась к старику:

– Она сегодня довольно тихая… очень тихая.

Когда дверь открылась, коридор мгновенно заполнил сильный и сложный запах, издаваемый бесчисленными пузырьками с лекарствами, что рядами выстроились на столике в полутемной комнате. Старик шагнул внутрь и быстро затворил за собой дверь, чтобы она не напугалась света. Она не переносила, когда рядом открывались дверь или окно; и даже в такой ясный день, как этот, ставни не пропускали в помещение солнце.

Она вбила себе в голову, что снаружи толпятся зеваки, мечтающие посмеяться над ней… сотни зевак, прижимающихся к стеклам, чтобы заглянуть к ней в комнату. Иногда ее было невозможно унять, пока окна дополнительно не завешивались толстым слоем черной ткани. Она не желала подниматься из постели до заката, ведь те, кто снаружи, могли увидеть ее посреди спальни в ночной рубашке.

Только лишь с наступлением темноты сиделка ухитрялась уговорить ее проветрить комнату, так как от лекарств (которые она никогда не принимала, но и не давала убирать, храня подле себя, словно знахарские фетиши) исходил жуткий запах. Лекарства, как и закрытые ставни, требовались для того, чтобы она не возбуждалась: так семья могла оставить ее дома и не отправлять туда, где ее держали бы за решеткой. О подобном Джон Пентланд и помыслить не мог.

Когда он вошел, она лежала в постели; ее худенькое, хрупкое тельце едва прорисовывалось под одеялом… Тень женщины, некогда славившейся изящной красотой. Но от красоты давно ничего не осталось, разве что подбородок, нос и лоб все еще выглядели красиво очерченными. Она лежала там, странная, призрачная старуха, с тонкой белой кожей, напоминающей пергамент, и глупым, лишенным мысли лицом – без единой морщинки, как у девочки. Джон сел рядом с кроватью, и пустые голубые глазки приоткрылись и уставились на него без тени узнавания. Он взял ее тоненькую, исчерченную синими венами ручку в свою, и та, вялая и безжизненная, так и оставалась в его ладони, пока муж молча и нежно смотрел на жену.

Но вот он заговорил, грустно позвав:

– Агнес.

Ответа не последовало, белые, распахнутые веки не дрогнули.

Джон целую вечность просидел в густой тьме, окутанный тошнотворной лекарственной вонью… но в дверь постучали, внезапно блеснувший свет заставил его очнуться, и вошедшая мисс Иган, растянув рот в зубастой улыбке, сообщила:

– Пятнадцать минут закончились, мистер Пентланд.

Дверь за ним затворилась; он медленно и задумчиво спустился по истертым ступеням вниз, туда, где глаза до боли слепило сияние яркого майского дня. Миновав зеленую лужайку, обсаженную ирисами, пионами и отцветающими тюльпанами, старик направился во двор к конюшне, где, пока Хиггинс ненадолго отлучился, за рыжей кобылкой приглядывал польский мальчишка, которому обычно поручали всякие мелкие дела на ферме. Лошадка, красивая и изящная, как стальная пружинка, нервно била копытом по гравию и трясла грациозной головкой. Мальчишка, деревенский увалень с копной соломенных волос, вытянул руку с поводьями, держась подальше от животного.

Завидев эту парочку, старик ухмыльнулся и сказал:

– Игнас, нельзя показывать ей, что ты ее боишься.

Мальчишка передал ему поводья и отпрянул, не сводя напряженного взгляда с кобылки.

– Она меня куснуть хотела! – мрачно сообщил он.

Быстро, с юношеским проворством, Джон Пентланд вскочил в седло… так быстро, что кобылка не успела выскользнуть из-под него. Последовала короткая, но свирепая борьба наездника и лошади, а потом, разбрасывая в стороны гравий, они помчались вдоль аллеи в поля, мимо сосняка и старого карьера по направлению к дому миссис Соумс.

В изрядной части мира, центром которого являлся Дарем, тетя Кэсси играла роль самозваного курьера, перемещающегося от дома к дому, от веранды к веранде, чтобы собирать и нести дальше последние новости. Стоило взвихриться облачку пыли на фоне ясного неба Новой Англии – облачку, движущемуся вдоль живых изгородей и каменных заборов, – как любой тамошний обитатель сразу догадывался о том, что это Кэсси Струтерс отправилась в свой ежедневный тур по соседям. Она всегда ходила пешком, потому что автомобили не любила, а лошадей боялась; ее было видно издали – женщину в линялом черном платье, быстро-быстро семенящую по дороге (что не соответствовало ни ее возрасту, ни широко ею же разрекламированным болезням). Обычно тетя Кэсси появлялась в определенное время, если только ей не приходилось отправляться в путь из-за внезапно разразившейся катастрофы или чрезвычайно любопытной сплетни, ибо была она дамой пунктуальной и следила за своим режимом дня не менее тщательно, чем за большим домом, где проживала вместе с чудаковатой тетушкой Беллой.

Похожее на гигантскую коробку здание