Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
А потом она подумала, словно осознала впервые: «Как же я устала, устала до смерти и понемногу схожу с ума».
Она пересекла влажную лужайку и села на каменную скамью, установленную О'Харой под старой яблоней, уцелевшей от сада, покрывавшего еще со времен Савины Пентланд весь участок вокруг Брук-Коттеджа; на долгое время (Оливия сама не поняла на сколько) она замерла, погрузившись в один из тех странных провалов сознания между сном и явью, когда кажется, будто бродишь в пограничье без мыслей, без забот, без печалей. Затем она начала медленно осознавать, что совсем рядом с ней, у искореженного годами ствола, стоит человек. Он словно бы материализовался из ее грез: сначала она почувствовала вкрадчивую смесь мужественного сигарного дыма и женственного аромата цветов в саду Сабины, а потом, обернувшись, заметила черный силуэт и узнала в нем О'Хару. Узнала – и не удивилась, будто подспудно ожидала его появления.
Увидев, что Оливия посмотрела в его сторону, ирландец подошел ближе и заговорил:
– Наш сад похорошел, вы не находите? И в голову никому не придет, что его разбили лишь год назад.
– Да, – согласилась Оливия. – Сад стал необычайно красивым. – И после короткой паузы продолжила: – Вы давно тут стоите?
– Только что подошел. Я увидел, как вы выходите из дома. – Они какое-то время молчали, вслушиваясь в меланхолический стон далекого прибоя, и вдруг мужчина прошептал с трепетом в голосе: – Какая чудесная ночь… ночь, полная очарования.
Оливия попыталась ответить, но никак не могла придумать, что лучше сказать. Его тихое замечание привело ее в замешательство: она и вообразить не могла, что О'Хара из тех, кто способен любоваться прелестью ночи. В темноте она не различала его лица, но ей казалось, что она видит его таким, каким запомнила, таким, каким его видят все: грубым и энергичным, не особо красивым, со шрамом на виске, умными голубыми глазами и пружинистой походкой, неожиданно легкой и грациозной для человека его телосложения. Услышать от него подобные слова было все равно что услышать от коротышки Хиггинса, что ночь полнится очарованием. Знакомые ей мужчины, друзья Энсона, таких вещей никогда не говорили. Они вообще вряд ли замечали, какая нынче ночь, а если бы и заметили, то устыдились бы самих себя.
– Вечеринка не задалась, – заметил О'Хара.
– Это точно.
– Кажется, они там все друг с другом не в ладах. Зря миссис Кэллендер меня к себе пригласила. Я думал, она проницательнее.
Оливия усмехнулась:
– Подозреваю, она сделала это нарочно. Впрочем, сложно понять, почему она поступает так или иначе.
Он молча подумал над ее словами, а потом спросил:
– Вам тут не холодно?
– Нет, не в такую ночь.
Опять повисла тишина, на сей раз долгая и опасная, и потому Оливия решила ее прервать, вежливо и обыденно, словно они два незнакомых гостя, столкнувшиеся после ужина где-нибудь в зале, а не под старой яблоней в саду, который они разбивали вместе.
– Я все думаю, – произнесла она, – сколько еще времени понадобится даремским бунгало, чтобы сползти в долину и целиком заполнить ее.
– Этому не бывать, по крайней мере пока земля между Даремом и морем принадлежит мне.
Оливия улыбнулась в темноте, представив, как католик-ирландец с политическими амбициями бросается на защиту наследия Новой Англии, но вслух сказала:
– Вы становитесь похожим на остальных здесь. Хотите, чтобы мир остановился и замер.
– Понимаю, вам это кажется смешным. – Слова прозвучали без горечи, но с какой-то обидой, и она опять удивилась, потому что не думала, что О'Хара способен обижаться.
– Пентланд-Хаус будет тут всегда, только вот мы, конечно, когда-нибудь умрем. И что тогда? – проговорила Оливия.
– Останутся наши дети.
Женщина почувствовала, как вновь погружается в мир бед и забот, из которого ей удалось вынырнуть, пусть и ненадолго.
– Вы заглядываете далеко в будущее, – ответила она.
– Вероятно, но я не оставляю надежды со временем завести детей. А в Пентланд-Хаусе есть Сибилла, которая страстно желает того же. Она никогда не сдастся.
– Однако особняк должен перейти к Джеку, а вот в нем я не уверена.
Она невольно вздохнула, мгновенно осознав, что опять притворяется и лжет. В очередной раз делает вид, будто Джек не только доживет до момента, когда поместье достанется ему, но еще и женится и оставит его в наследство своим детям. А ведь она столько раз повторяла себе: «Нас способна спасти только правда». Оливия понимала, что О'Хара замечает едва прикрытую неискренность ее слов. Поняла это по тому, как он стоит и молчит, словно Джек уже умер, словно О'Хара услышал ее горький вздох и отдает дань уважения его причине.
– Вы ведь часто видитесь с Сибиллой, я не ошибаюсь?
– Да, часто, она хорошая девочка. На нее можно положиться.
– Возможно, будь она более похожа на Терезу или миссис Кэллендер, ее было бы сложнее обидеть.
Его ответ последовал не сразу, и она поняла, что скрытый темнотой мужчина внимательно наблюдает за ней.
– Да уж, это я глупость сказала, – пробормотала она. – Наверное, вы и не поняли, о чем я.
Но он сразу отозвался:
– Я прекрасно все понял, как поняла бы вас, разумеется, и миссис Кэллендер. Мы оба научились защищаться: школы у нас были разные, однако уроки одни и те же. А что до Сибиллы, то все будет зависеть от того, за кого она выйдет замуж.
«Вот оно, – подумала Оливия. – Сейчас все раскроется. Значит, он влюблен в Сибиллу. Хочет на ней жениться. Поэтому и пошел в сад вслед за мной». Теперь она окончательно вернулась к привычной жизни со всеми ее переплетениями и сложностями. И вдруг сердце уколола постыдная ревность к дочери: Сибилла еще такая молодая, она с легкостью оставит в прошлом и мать, и Пентланд-Хаус со всеми его домочадцами.
– Я задаюсь вопросом, – продолжила Оливия, – не слишком ли часто она видится с вами, не докучает ли вам.
– Нет, ничего подобного. – В его голосе промелькнула усмешка, когда он добавил: – Вижу, вы пытаетесь разузнать мои намерения.
– Нет, – возразила она, – да нет же. – Но больше ничего придумать не смогла. И сразу ощутила себя неловко и засмущалась от собственного недомыслия,