Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
В те же аллейки нередко забредали влюбленные, гулявшие парочками, а не группками по трое или четверо, и временами эхо доносило звуки иного веселья – истошного, полуистерического хохота кухарки, которой, зажав ее в укромном уголке, грубо и страстно оказывал знаки внимания конюх или лакей. Таков был мир ночных забав и развлечений. Когда хозяева возвращались на машинах домой откуда-нибудь из гостей, они нередко выхватывали фарами из темноты милующиеся парочки, а те щурились от ослепительного света, но не размыкали объятий, сидя возле дерева или лежа под укрытием пышных зарослей боярышника или бузины.
Оливия с Сибиллой молча ехали по дороге; горячий воздух полнился густым ароматом цветов и насыщенным и тяжелым запахом скотины, принесенным с лугов соленым бризом. Час был поздний, все влюбленные давно разошлись, но вдруг возле старого моста у подножия холма фары высветили очертания мужчины и женщины, сидящих вместе возле каменной ограды. При приближении машины женщина быстро исчезла за невысокой стеной, а мужчина с ловкостью горного козла заскочил на верх кладки и уже оттуда спрыгнул в поле. Сибилла рассмеялась и сказала:
– Опять этот Хиггинс.
Она не ошиблась. Было сложно не узнать приземистого, но проворного человечка в бриджах для верховой езды и хлопковой рубашке без рукавов, а то, как он перепрыгнул через стену, пробудило в Оливии смутное и мимолетное чувство, схожее с полустертым воспоминанием. Ей подумалось, что вот так же пытается скрыться в кустах испуганный олень. И она внезапно ощутила почти необъяснимый, смутный страх, схожий с испугом Сабины, когда та на балу обнаружила, что конюх подглядывает за гостями из кустов сирени.
По телу Оливии пробежала дрожь, и дочь спросила:
– Тебе не холодно?
– Нет.
Женщина продолжала думать о Хиггинсе, надеясь, что он не затеял очередное любовное приключение. Как-то раз к ней приходила попавшая в беду девушка из поляков, и она помогла ей, но отослала прочь из Дарема, понимая, что если принудить Хиггинса к женитьбе, то не оберешься несчастий. Она никогда не понимала, по какой причине половина женщин округи бегает за этим корявым, уродливым, диким, волосатым карликом.
Оказавшись у себя в комнате, Оливия замерла в темноте, прислушиваясь к тихому дыханию Джека, а потом разделась, но не легла в постель, а села у окна и долго смотрела вдаль через поля на болотистые пустоши. По ее телу проходили волны подавленного возбуждения, не позволявшие заснуть. Но Оливия более не ощущала себя уставшей, как в последние месяцы, когда ходила по дому подобно сомнамбуле. Оливия жила, жила, как никогда ранее, даже в детстве; щеки раскраснелись и пылали, и она приложила к ним белые ладони в надежде почувствовать прохладу, которой так не хватало этой знойной ночью; но руки тоже были горячими.
Она еще сидела, когда смолкли звуки из комнаты Сибиллы в другом конце коридора и тишину, прерываемую только тихим посапыванием Джека, наполнили наконец знакомые призрачные скрипы и шорохи старинного дома. Оливия осталась одна, лишь она бодрствовала в столь поздний час; она замерла в кресле над затянутыми туманом лугами, еще более тихая и спокойная, чем прежде. Теплые ароматы ночи залетали в окно, и в Оливии опять начали пробуждаться сладостные ощущения, наполнявшие ее ранее, в саду над морем. Мысли понесли ее через долину и болотистые пастбища к реке. Перед глазами возникла фигура Хиггинса, прыгающего, как козел, через стену, и это стало переломной точкой, после которой вновь пришли четкое осознание реальности и страх. Ей почудилось, что где-то рядом с ней действует непреодолимая, всепокоряющая сила, отшвыривая и уничтожая любые препятствия.
«Неужто я схожу с ума? – вновь подумала Оливия. – Что это на меня нашло?» Она опять испугалась, но это был уже иной страх, иногда в самые неподходящие минуты охватывающий ее: ей казалось, будто рядом с ней очутились все мертвецы, когда-либо населявшие Пентланд-Хаус. Но сейчас она не боялась мертвых – она боялась теплой, наполненной страстями жизни. В голове стучало: «Наверное, то же самое происходило и с другими. Так вот что они чувствовали на пороге смерти».
Она имела в виду совсем не физическое умирание, но некую смерть души, ту, что оставила после себя пустые оболочки тети Кэсси и Энсона, старухи в северном крыле и даже такого сурового и сильного человека, как Джон Пентланд, сопротивлявшегося гораздо ожесточеннее остальных. Оливии вдруг померещилось, что она очутилась меж двух темных противоборствующих сторон, слившихся в жестокой битве. Все перемешалось и сместилось, заставив женщину ощутить физическое недомогание. Теплое чувство жизни и возбуждения улетучилось, Оливия задрожала и ослабела, опять внезапно устав… Ее тело обмякло, но она продолжила вглядываться в темноту и вдыхать терпкий запах пастбищ и аромат цветов боярышника.
Она так и не поняла, уснула она в бержере[30] у окна или нет, но точно знала, что ее внезапно привел в сознание звук чьих-то шагов. За дверью спальни по длинному коридору крался человек, тихо и осторожно. На сей раз это не было обычным поскрипыванием старого дома; кто-то ступал по половицам, размеренно, без спешки, неотвратимо и так легко, как будто ничего не весил. Оливия продолжала прислушиваться, а шаги – медленные, опасливые, словно слепец нащупывает дорогу в темноте, – приближались; вот они уже добрались до ее комнаты и миновали ее: тонкие бледные лучи, проникнув сквозь щели, обозначили абрис двери, ведущей в коридор. Женщина тихо поднялась из кресла и, двигаясь точно в кошмарном сне, выглянула из спальни. В противоположном конце коридора, у лестницы на чердак, виднелся кружок света от электрического фонарика. В этом свете она увидела темный силуэт старухи с растрепанными седыми волосами и тут же узнала его. Из северного крыла дома был совершен побег. Оливия стояла и смотрела, как свекровь шарит в поисках дверной ручки и быстро исчезает на лестнице.
Не следовало терять времени, не было даже минутки, чтобы сходить за