Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Что ж, я готов поведать вам о них… – произнес О'Хара и внезапно осекся. – Ну почему нельзя в этом мире говорить все начистоту, ведь жизнь такая короткая? Мы все жили бы по-иному, если бы были всегда честны, разве нет?

Он помедлил, ожидая ее ответа, и она чуть не механически согласилась:

– Да, конечно, мир был бы совсем другим.

О'Хара заговорил вновь, и его голос затрепетал от волнения. Слова звучали немного глуше, речь ускорилась. Оливия не видела его в темноте, но все же мгновенно заметила перемену.

– Вот что я вам скажу, – говорил он. – Я так часто встречаюсь с Сибиллой в надежде хотя бы ненадолго повидаться с ее матерью.

Оливия не ответила. Просто безмолвно сидела на скамейке, не в силах прийти в себя от смущения, словно девушка на первом свидании. Звук его голоса кружил ей голову.

– Я обидел вас. Простите. Но я сказал правду. В моем признании нет ничего дурного.

Оливия героически собралась с силами и попыталась говорить спокойно и разумно, но ей удалось лишь выдавить из себя:

– Я не обиделась. – (А внутри разливалось глупое, беспомощное, приятное чувство.) – Нет, я не обиделась. Я просто не знаю…

Она была уверена только в одном: у нее еще ни разу в жизни так не перехватывало дыхание и не было так странно на душе. Зловещая, ошеломляющая, опьяняюще горькая сладость. Из головы не выходило: «Теперь я вижу, как соблазняют барышень: они перестают понимать, что творят».

– Наверное, вы считаете меня наглецом, – продолжал О'Хара.

– Нет, просто, по-моему, все это невероятно… нелепо.

– Думаете, я негодяй, бродяга, ирландец, католик, глаза б ваши на меня не смотрели. – Он подождал и добавил: – А я ведь такой и есть, с определенной точки зрения.

– Ничего подобного я не думаю; нет-нет, не думаю.

Он осторожно опустился рядом с ней на каменную скамью.

– Но вы вправе так думать, – прошептал он. – У вас есть поводы так считать, но мне все равно, это ничего не меняет.

– Вы очень напоминаете моего отца, – проговорила она. – Враги иногда называли его ирландским выскочкой…

Все это время Оливия понимала, что ей следует встать и с негодующим видом скрыться в доме. Она осознавала всю абсурдность своего поведения, однако же не двинулась с места. Она очень устала, и она очень долго ждала (эта мысль озарила ее яркой вспышкой), когда с ней кто-нибудь заговорит именно подобным образом – как с женщиной. Она так нуждалась в сильном плече, так отчаянно грезила о нем.

– Откуда вам меня знать? – с какой-то беспомощностью спросила она. – Как вы можете хоть что-то знать обо мне?

О'Хара ни разу ее не коснулся. Просто сидел рядом в темноте, но она чувствовала, как от него исходит неодолимая сила, знала, что в его словах нет ни капли лжи.

– Я знаю вас, я знаю все про вас, все-все. Я наблюдал за вами. Я понимаю вас лучше, чем кто-либо еще. Человек, которого, как меня, здорово потрепала жизнь, видит и понимает гораздо больше других, потому что зависит от собственной проницательности. Это лучшее оружие тех, кто вынужден приспосабливаться. – Он замолк, потом спросил: – А вы меня понимаете? Впрочем, вряд ли, ведь у вас была совсем иная жизнь.

– Не настолько иная, как вам кажется, только вот распорядилась я ею куда более безрассудно. – Она выпрямилась и прошептала: – Как глупо с моей стороны разговаривать с вами в такой манере…

Он перебил ее с почти мальчишеским пылом:

– Но вы же счастливы, да? Вы счастливы, несмотря ни на что, и не важно, нравлюсь я вам или нет. Вы, как никто, заслуживаете счастья.

Оливия беспомощно всхлипнула, едва слышно; слезы заструились по ее щекам. «Вот теперь я точно выгляжу как последняя дура, – подумала она. – Жалею сама себя». Но она не могла остановиться.

И даже в темноте он почувствовал, что она плачет, но не решился утешить ее. Они долго сидели бок о бок в тишине, и Оливия с ужасающей до боли ясностью ощущала красоту ночи, неземную, нереальную, ошеломительную.

– Я хотел, чтобы вы знали, – тихо продолжил он. – С вами рядом находится человек, который вас боготворит, который готов отдать за вас свою душу. – И после паузы: – Наверное, нам пора вернуться в дом. Вы можете пройти через веранду и припудрить носик. А я воспользуюсь дверью из сада.

Они прошли по мокрой и душистой траве.

– Было бы замечательно, если бы утром вы присоединились к нашей с Сибиллой конной прогулке, – предложил он.

– Я уже много лет не ездила верхом, – ответила Оливия.

Весь остаток вечера, пока Оливия сидела за бриджем с Сабиной, О'Харой и сыном Мэннерингов, ее мысли постоянно отвлекались от игры и блуждали неизведанными доселе путями. Нет, убеждала себя Оливия, она ни капли не влюблена в О'Хару, просто некто – мужчина незаурядных достоинств – признался ей в своих чувствах, и она вновь ощутила себя молодой, и голова у нее закружилась, а настроение поднялось. Но в целом ситуация глупая… хотя все же, по какой-то странной причине, отнюдь не глупая. Она раздумывала над словами Энсона о его отце и миссис Соумс: «Нелепый роман», и о том, как Сибилла всерьез сказала: «Мой муж будет не таким старым, как О'Хара», и вдруг поняла, что в первый раз в жизни чувствует себя по-настоящему юной. Она была юной, пока сидела на каменной скамье под старой яблоней, юной, несмотря ни на что.

Но вслух она сказала:

– Четверка пик, – и сразу поняла, что ошиблась.

Ее также нервировало то, что за ней все это время очень внимательно следят две пары глаз – зеленые глаза Сабины и ярко-голубые глаза О'Хары. Стоило Оливии оторваться от карт, как она встречала один из этих взглядов, и, пытаясь защититься, женщина начала вежливо, но холодно улыбаться, столь же механически, как это всегда делала мисс Иган. Мышцы ее лица сразу очень устали, и она впервые, пусть и с иронией, пожалела сиделку. Наверное, та тоже иногда безумно устает гримасничать.

Голова все еще немного кружилась, когда Оливия села в автомобиль рядом с Сибиллой и они поехали вниз по аллее в сторону Пентланд-Хауса. Эта аллея, ведущая от Брук-Коттеджа, была частью целой сети дорог и дорожек, обсаженных по обочинам кустарниками и деревьями и связывающих все окрестные дома; по ночам здесь гуляла прислуга из поместий. То здесь, то там можно было приметить стайку из трех-четырех горничных, сплетничающих и хихикающих в темноте у калиток и заборов; они делились друг с дружкой новостями