Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Старость скучна. Но мы с тобой, Оливия, это понимаем. Мы никогда не сдадимся и не станем благочинными старушками. Когда-то красотки не желали отпускать свою молодость, а сейчас мы все цепляемся за свою привлекательность. Поэтому к старости мы превратимся в размалеванные ходячие кошмары… совсем как она.

– Возможно, – проговорила Оливия и внутренне содрогнулась, вспомнив, что в следующем году ей исполнится сорок и впереди, даже в ближайшем будущем, не останется ничего, кроме вечеров, похожих на этот: она будет сидеть и играть в бридж с другими стариками в меланхолической атмосфере огромного Пентланд-Хауса.

– Но я не хочу прибегать к разным снадобьям, – продолжила Сабина. – Нет, ничего такого я принимать не стану.

Оливия бросила на нее удивленный взгляд:

– А кто принимает такое?

– Ну, она… миссис Соумс. Уже много лет. Я думала, все об этом знают.

– Нет, – грустно сказала Оливия. – Я не знала.

Сабина рассмеялась:

– Ты очень наивная.

После ухода Сабины Оливия никак не могла стряхнуть с себя нахлынувшее уныние. Ей вдруг показалось, что Энсон с тетей Кэсси не так уж сильно ошибаются. В человеке, подобном Сабине, срывающем любые покровы и жертвующем всем и всеми ради правды, есть что-то опасное. Такие личности лишают и без того не особо радостный мир хотя бы какой-то загадки.

Порой миссис Соумс нездоровилось, и она присылала записку, что играть не сможет; тогда Джон Пентланд уезжал навестить ее, а бридж переносили в Брук-Коттедж, куда приглашали О'Хару и кого-нибудь четвертого из местных. Сабине было все равно, кто приходил, лишь бы он неплохо разбирался в картах.

В такие вечера Оливия и О'Хара нередко играли в паре, составляя очень слаженную команду. Она всегда знала заранее, как он будет играть: агрессивно, умно, с предельной концентрацией и решимостью одержать верх. Ее удивляло, насколько хорошо выходец из слоев, где никто в бридж не играет, сумел освоить все тонкости этой сложной игры. Оливия подозревала, что он специально брал уроки и учился с тем же страстным упоением, с каким делал все, за что бы ни принимался.

О'Хара больше не говорил с ней о том, о чем они беседовали жаркой ночью под старой яблоней, а она, в свою очередь, старалась не оставаться с ним наедине. И ей было стыдно за свое поведение: за то, что она никогда – ни во время визитов к Сабине, ни на конных прогулках с Сибиллой – не дает ему возможности высказаться; ей мнилось, что ее действия не могут называться честными и достойными. Тем не менее она не желала совсем отказываться от их встреч, во-первых, потому, что это возбудит подозрения у излишне внимательной к их отношениям Сабины, а во-вторых, она и сама хотела видеть его. Оливию приводило в восторг и то, как О'Хара на нее смотрит, и то, как хорошо, точно и быстро они понимают друг друга за карточным столом, и, хотя он никогда не оставался с ней один на один, у него была сотня разных способов показать, что он влюблен и восхищается ею.

Оливия знала, что ведет себя как глупая школьница, но не могла ничего с этим поделать. Сама мысль о том, что больше не будет этих редких счастливых вечеров, казалась ей невыносимой. К тому же, опасалась она, Сабина сочтет ее дурочкой.

Наступил июль, старая миссис Соумс все реже и реже играла в бридж, а иногда и Сабина отправлялась куда-то на ужин или возвращалась к себе пораньше, оставляя всех без игры… и в гостиной Пентланд-Хауса воцарялась прежняя тишина. Оливия с Сибиллой раскладывали пасьянс на двоих, а Энсон работал за столом мистера Лоуэлла, распутывая хитросплетения семейной истории.

В один из таких вечеров, когда глаза уже устали от чтения, Оливия захлопнула книгу и, повернувшись к мужу, позвала его по имени. Он не ответил, но она заговорила с ним снова, добившись того, что он поднял на нее взгляд.

– Энсон, – начала она, – я опять езжу верхом. По-моему, мне это полезно.

Однако муж, блуждая мыслями по главе о дружбе Савины Пентланд с Энгром, не проявил никакой заинтересованности и только молча кивнул.

– Я выезжаю по утрам, – пояснила она, – перед завтраком, вместе с Сибиллой.

Энсон опять кивнул, а потом добавил:

– Отличная идея, и цвет лица у тебя стал лучше.

И продолжил работать.

Так она сообщила ему, что между Сибиллой и О'Харой ничего нет. Ухитрилась намекнуть, что она сама выезжает на эти прогулки, дабы предотвратить ненужные осложнения. И ей удалось проделать все это без упоминаний о постыдной для него сцене после бала. Теперь всем было понятно, что ничего страшного не происходит, по крайней мере Сибилла ни во что скандальное не впуталась.

Закрытая книга так и лежала у нее на коленях, пока Оливия внимательно смотрела на затылок супруга: редкие седеющие волосы, вены, чуть выступающие на иссушенной коже, маленькие ушки, расположенные слишком высоко на черепе; но на самом деле ей виделось совсем другое: голова, крепко сидящая на мускулистой шее, загорелая кожа, свидетельствующая о здоровье и силе, густые кудри, короткие и непослушные; и ей хотелось рыдать от мысли: «Я порочная женщина. Наверное, я очень, очень плохая». Ведь она никогда раньше не знала влюбленности и почти двадцать лет жила в семье, где любовь была раз и навсегда отодвинута на задний план и позабыта.

Оливия все еще сидела в гостиной, поглощенная своими мыслями, когда туда вошел Джон Пентланд, за последнее время еще более осунувшийся и поблекший. Она, стараясь не потревожить мужа, тихо спросила его о здоровье миссис Соумс.

– Нет, она не больна, – ответил старик. – Не думаю, что это болезнь. С ней вроде бы все в порядке, она просто устала. Все мы стареем.

Он сел в кресло и, как остальные, взялся за чтение, только притворяясь, впрочем, что интересуется книгой: Оливия видела, как он замер, глядя поверх страницы. Нет, он не читал вовсе, и женщина невольно опять и опять повторяла про себя сказанное им ранее, будто погружалась в гипнотический транс: «С ней вроде бы все в порядке, она просто устала. Все мы стареем; немного устали, да, стареем». И вдруг она осознала, что тоже застыла и завороженно глядит перед собой, совсем как свекор. Она подняла глаза и заметила, что у порога кто-то стоит и манит ее в коридор; полностью очнувшись, Оливия увидела, что это нянюшка – в халате, с искаженным тревогой морщинистым лицом. У нее явно имелась причина не привлекать внимание остальных, оттого она и делала знаки молча.