Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Он даже не смел ей изменять. Если он вдруг бросал взгляд в сторону другой женщины, тетка падала в обморок, смертельно заболевала и закатывала жуткие сцены. Я помню такие случаи. Как-то раз он зашел к миссис Соумс, когда та еще блистала молодостью и красотой, а потом, как вернулся, тетя Кэсси сразу устроила истерику, пообещав, что, повторись это опять, она, «столь хрупкая и несчастная», пойдет и тоже «совершит прелюбодеяние». Я это хорошо запомнила, потому что слышала историю от своего отца еще девчонкой, не знавшей, как «совершаются прелюбодеяния», и жутко жалела тетушку, пока не узнала. В конце концов ей удалось-таки его добить, уж поверь.

Сабина сидела с каменным лицом и провожала глазами облачко пыли на аллее, поднятое теткой, продолжившей утренний обход и олицетворяющей все те силы, что исковеркали ее, Сабины, существование.

– Не точно, но возможно, – пробормотала Оливия.

Сабина тут же повернула к ней голову:

– Вот поэтому она вечно влезает в чужие жизни. У нее просто собственной никогда не было. Она вечно боялась. И поэтому она так увлечена бедами других, своих-то у нее тоже не было. Тут даже смерть мужа не в счет. Покинув наш мир, он освободил жену, целиком и полностью освободил от тревог, как той всегда и мечталось.

И тут с Оливией произошло нечто странное. Ей показалось, что на свет появилась новая тетя Кэсси и что та старая, слезливая, легкая на слова сочувствия и оттого мгновенно возникающая там, где разразилась беда, тетушка, известная добрыми делами, рыданиями и набожными советами, ушла прочь по аллее и никогда не вернется. А завтра утром придет уже обновленная тетка, которая будет выглядеть и вести себя точно так же, только для Оливии она перестанет быть прежней: на ней не останется кокона из притворства и фальшивых эмоций, ранее укутывавшего ее, и старуха (Оливия теперь ясно осознавала это) предстанет перед ней во всем своем уродстве насекомого, бьющегося об оконное стекло в напрасной попытке попасть туда, куда ему хода нет. Так она перестала бояться тетю Кэсси. И в ней не было отвращения, но одна лишь жалость к той, что так много пропустила мимо себя, ибо она умрет, так и не начав жить. А когда-то она тоже была юной и красивой – и очень забавной. Ведь даже сейчас Кассандра Струтерс, будучи острой на язык, временами могла очаровывать и смешить, обезоруживая окружающих.

Сабина опять заговорила, холодно и беспощадно:

– Она годами лежала на диване, кутаясь в шаль и распоряжаясь чужими жизнями. Она лишила Энсона всякой независимости и разрушила мое счастье. Она запугала собственного мужа, и он предпочел умереть, лишь бы сбежать от нее. Добрая душа, он слишком сильно боялся сцен и скандалов. – Сабина зажгла сигарету и неожиданно злым жестом откинула спичку. – А теперь она строит из себя сочувствующего ангела, весьма проворного ангела-утешителя… этакая гарпия в ангельском одеянии. Она отлично играет свою роль. Все верят в ее слабое здоровье, доброту и несчастную судьбу. Наверное, она походит на некоторых святых. Особенно на дев-мучениц.

Сабина поднялась с места, намотала на шею шифоновый шарф, раскрыла желтый кружевной зонтик и сказала:

– Я знаю, что права. Она девственница. По меньшей мере в техническом значении этого слова. За ее мысли я ручаться не могу. – И тут же сменила тон: – Поедешь со мной завтра в Бостон? Мне пора что-то делать с волосами. Я заметила в них седину.

Оливия помедлила с ответом, но потом все-таки проговорила:

– Поеду. Я ведь собираюсь опять заняться верховой ездой, а для этого мне нужно обновить гардероб. Мои старые вещи сейчас кажутся смешными. Я уже сто лет не садилась на лошадь.

Сабина бросила на нее проницательный взгляд, опять отвернулась и пообещала:

– Заеду за тобой в десять.

Жаркий, влажный, кружащий голову, отдающий свежескошенным сеном и немного затхлостью воздух с луговых солончаков, повисший над Даремом, погрузил всю жизнь в городке и его окрестностях в тропическую расслабленность. Даже по утрам, когда Сибилла с О'Харой выезжали на конные прогулки, прохлады не было, как и на траве – росы. Лишь тетушка Кэсси, тощая и жилистая, да Энсон, неизменно ведомый чувством долга, не берущим в расчет таких мелочей, как погода, противостояли влажной духоте. Тетя Кэсси, одинаково равнодушная к холоду, дождю и зною, продолжала совершать свои неустанные обходы. Сабина, всегда подозревавшая, по ее же словам, что Новая Англия – самое горячее местечко по эту сторону от Шеола[32], впала в апатию и не выходила из дома, пока солнце не опустится за горизонт. Но и после этого ее единственной заботой стало прийти в Пентланд-Хаус и посидеть в кабинете за вялой игрой в бридж с Оливией, Джоном Пентландом и миссис Соумс.

С каждым днем пожилая дама все больше теряла сообразительность и постоянно что-то забывала, отчего игра с ней стала весьма утомительным занятием. Джон Пентланд всегда старался попасть с ней в пару, утверждая, что они понимают друг друга с полуслова, но он не мог никого этим обмануть, кроме самой миссис Соумс, чей разум, мягко говоря, несколько померк: Сабина с Оливией прекрасно понимали, что он таким образом защищает подругу. Обе видели, насколько спокойным он оставался, когда она объявляла невозможное количество взяток или била его карту, а потом извинялась, оправдываясь слабостью зрения. Отличавшаяся прежде необыкновенной красотой, она и до сих пор, накладывая слои румян и пудры, продолжала тешить свое тщеславие. Миссис Соумс не желала носить очки и поэтому смотрела на карты через лорнет, что замедляло темп игры и добавляло путаницы. Иногда, когда несчастная в очередной раз делала ошибку, в зеленых глазах Сабины вспыхивал кровожадный огонек, но Оливии всякий раз удавалось предотвратить пожар; больше того: Сабина ежедневно приходила к ним играть только благодаря усилиям хозяйки дома. Терпение и нежность старика к подруге глубоко трогали невестку, и она воображала, будто Сабина – суровая, циничная и нетерпимая – разделяет ее чувства. А Сабина в этом вопросе действительно давала слабину – любопытную и довольно неожиданную: каким-то образом она ощущала неразрывную связь двух стариков. И потому эта никогда не снисходившая до других людей женщина теперь добровольно просиживала в гостях вечер за вечером и покорно выносила мучительную изощренную скуку.

Как-то раз Оливия сказала ей:

– Мы когда-нибудь тоже постареем. И не исключено, что наша старость будет неприглядней, чем у миссис Соумс.

На что Сабина пожала