Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Здесь, в тусклом свете, она заметила, что нянюшка вся в слезах и трясется от волнения.

– Что-то случилось с Джеком, – сказала она, – что-то ужасное.

Но Оливия поняла все еще до того, как нянюшка заговорила. Ей даже показалось, что она знает об этом давным-давно, и потому известие ее не ошеломило, а лишь повергло ее чувства в какую-то мертвую немоту.

– Вызови доктора Дженкинса, – с леденящим спокойствием приказала Оливия, повернулась и быстро зашагала вверх по длинной лестнице.

В темноте своей комнаты Оливия не стала прислушиваться, дышит ли Джек. Да, он наконец наступил – тот момент, когда, войдя в комнату и прислушавшись, она уже не услышит ничего, кроме тишины ночи. Она сразу прошла дальше, в спальню сына, которую он занимал с младенчества: там, как обычно, в углу горела закрытая абажуром лампа, и в ее тусклом свете мать смогла различить узкую кровать, а на ней мальчика в привычной позе, в какой он всегда спал. Наверное, он умер во сне, подумалось ей, ибо иначе нельзя умереть настолько спокойно, ни разу не пошевелившись. Конечно, она не сомневалась, что Джек мертв, она же видела, как близок он всегда был к смерти, так что оставалось лишь ждать, когда он пошатнется и легко соскользнет за грань.

И Джек сделал это, улучив минутку, когда не было рядом ни дедушки, ни мамы и он остался без их присмотра; а на первом этаже под лампой мистера Лонгфелло с книгой на коленях все еще сидел старый Джон, не подозревая о произошедшем. Перо Энсона, скрипя, писало историю семьи Пентланд и колонии Массачусетского залива, в то время как здесь, наверху, семье Пентланд пришел конец.

Оливия не плакала. Она знала, слезы придут позже, после бесполезного визита врача, который скажет, что уже ничего не поделать. А пока, перед лицом того, с чем она так долго сражалась, Оливия чувствовала необычайное спокойствие. Ей даже показалось, что мальчик, ее собственный сын, обрел счастье, ведь все эти годы ее терзал смешанный с виной страх, не сохраняют ли они Джеку жизнь вопреки его воле. Сейчас он выглядел тихим и умиротворенным, совсем не таким, каким казался долгими, наполненными ужасом ночами, когда она бдела у этой самой постели на этом самом стуле, пока мальчик сидел, прислонившись к подушкам, и не мог лечь, ибо лежа задыхался; он цеплялся за дыхание и жизнь, но не из-за страха умереть, а скорее из желания не расстраивать дедушку и маму. Оливия увидела, насколько красивой бывает смерть. Джек не умер в одиночестве. Он просто ушел во сне.

А еще Оливия испытала необычное и довольно приятное чувство возвращения к действительности, к правде, словно воздух вокруг нее стал чище и свежее. Невозможно притворяться, что смерти нет. Она есть. Это конец, весьма определенный, невозвратный. Нельзя питать иллюзии по поводу смерти.

Оливия пожалела, что не попросила нянюшку ничего не говорить остальным. Ей хотелось подольше, до той поры, пока небо над пустошами не окрасится в серый цвет, оставаться в этой тускло освещенной комнате в одиночестве.

Но матери не дали спокойно побыть наедине с сыном. Сначала в дверь постучалась старая нянюшка, все еще дрожащая и близкая к истерике; следом за ней явилась накрахмаленная и деловитая мисс Иган, сразу начавшая профессионально и навязчиво хлопотать; на улице послышались рычание и лязг «форда», который привез из Дарема доктора Дженкинса, а потом вдалеке прозвучал незнакомый автомобильный гудок, ярко сверкнули фары и какая-та большая машина свернула с главной дороги и поехала по направлению к Брук-Коттеджу. В коридоре затопали люди, раздались шепот и разговоры, негромко всхлипнула перепуганная горничная. У смерти, предпочитающей тихую красоту одиночества, украли все ее благородное достоинство. Они будут еще несколько дней вести себя так же. Оливия осознала, что лишь теперь, посреди этой никчемной суеты, она по-настоящему потеряла сына. Он принадлежал ей, лишь пока она сидела наедине с ним в комнате.

И вдруг, среди всеобщей сутолоки, к матери пришло понимание, что другие тоже страдают. Рядом с ней уже стояла Сибилла, серьезная и сочувствующая, и молча сжимала ей руку; Энсон бессильно притулился в углу комнаты, более обыкновенного неловкий, бесполезный и оробевший перед лицом смерти. Но в первую очередь следовало позаботиться о Джоне Пентланде. Он не поднялся в спальню к внуку. Оливия не видела его среди присутствующих.

Она отправилась на его поиски, зная, что он не захочет появиться у одра, пока там другие; вместо этого он станет прятаться, уподобившись раненому зверю. Она не сомневалась, что сейчас он сможет спокойно выдержать только ее присутствие. Они вместе сражались за жизнь мальчика, им вместе и встречать холодную и непреклонную правду смерти.

Оливия обнаружила Джона Пентланда в саду, в стороне от прозрачных дверей гостиной, а подойдя поближе, увидела, что он с головой поглощен горем и не замечает ничего вокруг. Он напоминал человека, впавшего в транс. Неподвижно стоял там, высокий, напряженный, суровый, и смотрел незрячими глазами на пустоши – как всегда, одинокий: он носил свое одиночество подобно трагическим доспехам, которые никому, даже ей, никогда не удавалось пробить. И тогда женщина поняла, что его скорбь куда глубже, чем ее. Она потеряла сына, а для Джона Пентланда это был конец всему. Мир вокруг него вдруг обрушился, канув в небытие. Вместе с Джеком умер и он сам.

Поначалу Оливия не решалась заговорить и тихонько стояла рядом, взяв его за большую, костистую руку, но старик так на нее и не взглянул, продолжая смотреть вдаль, в сторону моря. Но вот она прошептала:

– Это случилось, в конце концов случилось.

И тогда он едва слышно ответил, все еще не переводя на нее взгляда:

– Я предчувствовал это.

Его увядшие загорелые щеки блестели. Он вышел в темноту благоухающего сада – плакать. Оливия впервые в жизни видела, как слезы наполняют эти горящие черные глаза.

Тихая и пошлая суета, вечно сопутствующая смерти, продолжалась до поздней ночи, и лишь ближе к утру Оливия осталась в комнате вместе с Сибиллой. Они не разговаривали, ибо обе понимали всю тщету слов и, будучи вдвоем, не нуждались в них.

Наконец Оливия сказала:

– Иди, доченька, поспи, завтра нам предстоит трудный день.

Но Сибилла вместо этого подошла к матери, уселась, как маленькая девочка, к ней на колени, обняла за шею и поцеловала, шепнув:

– Мама, ты чудо. У меня никогда не получится стать такой же замечательной, как