Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
– По-моему, прислать цветы и написать такое – это неслыханная дерзость с его стороны. Кто он нам тут, в Пентланд-Хаусе?
Оливия устало поглядела на тетку:
– Какая разница, дерзость это или нет? Они с Джеком были очень хорошими друзьями. – Потом женщина распрямила усталую спину, пристально посмотрела в глаза тете Кэсси и медленно добавила: – К тому же это и мой друг тоже.
Впервые за все время их противостояние стало открытым; пусть на секунду, но опять же впервые Оливия выказала свои чувства по отношению к О'Харе, а в обыденной фразе, произнесенной ею столь спокойно, сквозило нечто зловещее. Оливия не дала тетке ответить и сразу вышла из комнаты искать мужа, покинув старуху в тревоге и растерянности, которые та всегда ощущала, когда сталкивалась с загадочной и опасной невозмутимостью невестки. Оставшись одна, Кассандра Струтерс схватила записку со столика и в двадцатый раз принялась перечитывать ее. Перечитывала – и ничего не находила… совершенно ничего, там не было даже намека на что-то подозрительное.
В непосредственной близости от смерти, кутаясь в аромат траурных тубероз, пожилая дама возрождалась, подобно фениксу из пепла. Она всегда ухитрялась играть главную роль в чужих трагедиях, перетягивая на себя свет рампы и оставляя других актеров в тени. Она справедливо считала, что люди уходят от нее, повторяя: «Кэсси в таких случаях безупречна. Все взваливает на свои плечи». Ей мастерски удавалось создавать двоякое впечатление: она одновременно и страдала больше остальных, и выставляла все так, будто без нее эти остальные ни за что не обойдутся.
Но вдруг посреди ее триумфа произошло нечто ужасное, такое, что хуже и не придумаешь. Причем первой о разразившейся катастрофе узнала Оливия, ибо она, как и старый Джон Пентланд, обладала умением схватывать все мгновенно, и, если бы не неуемное любопытство тетушки Кэсси, никто ничего бы не понял до самого окончания печальных хлопот.
На второй день свекор послал за Оливией; она пришла в библиотеку и застала его там по обыкновению угрюмым, молчаливым и подавленным, только на этот раз в нем чувствовался невыразимый трагический надлом.
Она не решилась начать разговор первой и просто дождалась того момента, когда он чуть не шепотом сообщил ей:
– Тело Горация прибыло на Даремскую станцию.
После чего бросил на невестку быстрый, беспомощный взгляд внезапно постаревшего и ослабевшего сильного мужчины; вся его энергия словно бы иссякла, каким-то образом перейдя к ней. И Оливия впервые ощутила, насколько Пентланд-Хаус поработил ее, поняла, что с этой минуты круг ее забот с каждым днем будет становиться все шире и шире. Никто не сможет заменить старика… никто, кроме нее.
– Что нам теперь делать? – опять почти неслышно спросил Джон Пентланд. – Мне ничего в голову не приходит. Я исчерпал себя.
– Похороним их вместе, – спокойно сказала Оливия. – Устроим двойную церемонию.
В глазах Джона Пентланда мелькнуло изумление.
– И ты не станешь возражать? – А когда она отрицательно закачала головой, добавил: – Нет, мы не можем так поступить. В этой затее есть что-то неправильное… Не могу объяснить, что именно… Нет, так нельзя… Невинный мальчик Джек и старый греховодник Гораций… Нет.
Они бы тихонько уладили это дело между собой, как всегда поступали в последние годы, когда старый Джон начал обращаться к Оливии за поддержкой, но тут дверь неожиданно распахнулась и в комнату без стука ворвалась тетушка Кэсси: ее глаза сверкали злым, истеричным огнем, седые волосы растрепались и свисали вдоль узкого лица жиденькими прядями.
– Это что еще такое? – вопрошала она. – Что тут пошло не так? Я же вижу, вы что-то от меня скрываете, а права-то на это у вас нет!
Она рвала и метала, и было похоже, будто два последних дня наслаждения смертью и суетой вокруг покойного наполнили ее бьющей через край энергией. Оливия с Джоном Пентландом вздрогнули, заслышав ее крики, которые болезненно подействовали на их и без того расстроенные нервы.
Тонкий, пронзительный голосок не желал умолкать:
– Я тут все свое время провожу, за вас дела улаживаю. Глаз почти не смыкаю. День и ночь собой жертвую, у меня есть право знать!
Казалось, она видит, что ее брат почти сломлен, и потому стремится его добить, вытеснить как главу семейства, сокрушить одним беспощадным ударом и – тощим, свирепым, нетерпимым деспотом – усесться на его место; она словно бы внезапно решила сменить свою прежнюю вкрадчивую тактику захвата власти, отказавшись от интриг и манипулирования окружающими людьми. Кассандра Пентланд была готова установить матриархат, это последнее прибежище семей, чьи силы на исходе. На памяти Оливии такое уже случалось однажды, за несколько месяцев до смерти мистера Струтерса, когда жизнь медленно уходила из него и он сдался на милость жены-победительницы.
Джон Пентланд тяжело и глубоко вздохнул, пробормотав:
– Ничего не случилось, Кэсси. Не стоит тебе об этом беспокоиться и расстраиваться. Мы с Оливией сами все решим.
Но старуха не намеревалась отступать и оставлять позиции и потому, распалив себя чуть не до истерики, разразилась тирадой:
– Я не позволю вам держать меня в неведении. Мне и так никто ничего не рассказывает. Уже много лет все меня сторонятся, словно я какая-то полоумная. Да, я слаба, но ведь все силы я отдала семье, а в ответ не получила ни слова благодарности… Почему ты предпочитаешь говорить с Оливией, а не с родной сестрой?
Слезы глубочайшей, сердечнейшей жалости к самой себе заструились по морщинистому лицу. Тетя Кэсси начала мямлить, путать слова и в конце концов отдалась полнокровной радости нервного припадка.
Оливия, спокойно наблюдавшая за ней, вдруг ощутила нечто странное. Она поняла, что перед ней сейчас стоит та самая женщина, на которую несколько дней назад ей открыла глаза Сабина… именно тогда, во время разговора на веранде особняка, старую тетю Кэсси, вечно существовавшую в ауре слез, добрых дел и сострадания, сменила новая тетя Кэсси – агрессивная девственница Кассандра Струтерс. И Оливия осознала то, что от нее ускользало раньше: миссис Струтерс – вовсе не взбалмошный ипохондрик, не безобидное и несчастное создание, но безжалостная, не гнушающаяся ничем сила. За ее внешней эмоциональной неустойчивостью всегда скрывался хорошо продуманный план. Подспудно Оливия ощущала, что целью этого плана было укротить невестку, то бишь полностью подчинить ее, Оливию, воле старухи. Насекомое еще ожесточеннее забилось крыльями об оконное стекло, пытаясь проникнуть в мир, куда ему нет хода…
Вслух же она невозмутимо сказала:
– Тетушка Кэсси, не нужно сцен… не будьте вульгарной… особенно в такое время.
Старуха, внезапно лишившись дара речи,