Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

– Джон, ты же слышал, что она сказала… Ведь слышал?! Она назвала твою сестру вульгарной!

Однако истерика на этом прекратилась, точно старуха наконец поняла, что выбрала неверный план атаки. Оливия ей тоже не ответила. Просто сидела, бледная, терпеливая и прекрасная в своем черном платье, и ждала. Удача явно не сопутствовала тетушке Кэсси. Никто, даже Энсон, не решился бы сейчас идти против Оливии.

– Кэсси, если тебе действительно важно это знать… – медленно начал Джон Пентланд. – Хотя вряд ли ты захочешь такое услышать… Но если тебе действительно важно знать, то дело в том, что тело Горация Пентланда прибыло на Даремскую станцию.

Оливия сразу поняла, что гроб повапленный[34] начал трескаться и вот-вот рассыплется в прах.

Сначала тетушка Кэсси просто смотрела на них, то и дело сморкаясь и вытирая покрасневшие глаза, а потом на удивление спокойным тоном произнесла:

– Ну вот видите… вы же никогда мне ничего не рассказываете. Я и не знала, что он умер.

В ее голосе зазвенели победные мстительные нотки.

– Мы решили ничего не говорить тебе об этом, Кэсси, – сказал старик. – Ты столько лет и слышать не хотела его имени. Это ведь из-за тебя, из-за тебя и из-за Энсона… я угрозами вынудил его жить за границей. Так какая тебе разница, умер он или нет?

Тетя Кэсси вновь была на грани срыва.

– Вечно меня во всем обвиняют! Я только и думала, что о семье. Мы не могли разрешить Горацию свободно разгуливать по Бостону. – Она прервалась и вдруг с отвращением потерла руки, будто пытаясь отмыть их. – Я бы с этим явно управилась лучше. Не следовало возвращать его домой… и ворошить прошлое.

Оливия по-прежнему молчала, и старухе ответил Джон Пентланд:

– Он хотел, чтобы его похоронили в Дареме… Написал мне и попросил об этом, когда уже умирал.

– Он не имел права просить о таком. Он потерял все права из-за своего поведения. Я это всегда говорила и всегда буду говорить. Нельзя было привозить его сюда… после того, как люди даже забыли, жив он или мертв.

Оливию объяло опасное спокойствие… Она смотрела вдаль на море и солончаки, но затем вдруг отвернулась от окна и заговорила с леденящим кровь безразличием:

– Делайте с телом Горация Пентланда что угодно. Это ваша забота, не моя: я сама никогда его не видела. Но умер мой сын… мой сын, и он принадлежит именно мне, а не вам. Можете хоронить Горация Пентланда с ним в один день… после общей службы, даже в одной могиле. Перед лицом смерти подобные вещи теряют всякое значение. Но нельзя бесконечно притворяться… Смерть пересилит притворство. Она могущественнее нас, ничтожных созданий, ибо она – единственная правда, которую нам не скрыть и которой не избежать. Она выше любых предрассудков, гордости, респектабельности. Через сотню лет, да что там, через год, даже через месяц разве будет кого-то волновать, что мы сделали с телом Горация Пентланда?

Она встала со стула, по-прежнему окутанная опасной невозмутимостью.

– Я оставляю Горация Пентланда вам двоим. В моих венах нет ни капли его крови. Что бы вы ни решили, я возражать не стану… только знайте, что я бы не оплошала, доведись мне опять столкнуться со смертью.

Она вышла, оставив изнуренную и смущенную тетю Кэсси наедине с братом. Старухе удалось победить в споре про похороны Горация Пентланда, но при этом она была разбита наголову. Наверное, она и сама поняла, что проиграла, ибо Оливии удалось добраться до сердцевины ее души, да еще при брате, который тоже находился в нескольких шагах от смерти. (К тому же Оливия горделиво показала, насколько она презирает саму фамилию Пентландов: «В моих венах нет ни капли его крови».)

Однако никто не сомневался, что тетя Кэсси свое поражение ни за что не признает: именно по этой причине с ней невозможно было иметь дела. Даже когда она сидела в уголке и промокала глаза платочком, она размышляла о выборе нового оружия для сражения, которое предстоит дать в открытую, – ведь ей стало сложно бороться исподтишка, имея лишь такого слабого и непостоянного союзника, как Энсон.

Да уж, тетушка Кэсси была истинной мученицей. Мученичество в викторианскую эпоху входило в женский арсенал, и Кассандра Струтерс весьма преуспела во владении этим инструментом; она годами изучала тонкости его применения, пока лежала, кутаясь в шаль, на диване и высасывала жизненные соки из полнокровного мистера Струтерса.

Покидая библиотеку, Оливия знала, что вскоре ей придется сразиться с несчастной, оскорбленной, больной тетушкой, положившей все силы на алтарь добрых дел и получившей взамен лишь жестокость и бездушие чужачки, самозванки, авантюристки, пробравшейся в самое сердце благородной семьи. Уж тетушка Кэсси, постигшая тайное искусство, наверняка сумеет представить дело именно таким образом.

Жара не хотела уходить. Она накрыла все окрестности дрожащей пеленой и окутала собой траурную процессию, пока та ползла сначала по выездной дороге и большаку, а потом вдоль рядов уродливых оштукатуренных бунгало цеховых работников и мимо заброшенного молельного дома, в котором некогда пред суровой и мрачной паствой произносил пламенные речи благонравный Пентланд и откуда преподобный Джозайя Милфорд увел прихожан на Дикий Запад… Зной сопровождал облаченных в черное, медленно шагавших скорбящих до самого входа в прохладную каменную церковь, заросшую плющом (здание очень походило на декорацию из спектакля про английскую глубинку), где Пентланды почитали вежливых и снисходительных богов, некогда презираемых и ниспровергаемых охотником на ведьм, носившим ту же фамилию. Пока торжественная процессия двигалась по обсаженной вязами Хай-стрит, польки с детьми останавливались, крестились и провожали ее глазами.

Церковка показалась уютным местом после пекла даремских дорог – местом мирным, тихим и до самых дверей заполненным ближней и дальней родней Пентландов. На задних скамьях теснились бедные и полузабытые ее представители, лишенные денежных средств, позволяющих безмятежно дрейфовать по волнам жизни. Старуха Фезерстоун (та, что пробавлялась стиркой) захлебывалась в плаче, как делала на любых похоронах; пожилая мисс Хэддон, благородная кузина Пентландов, пришла в своей неизменной шерстяной накидке с капюшоном; были там также миссис Молсон в фуляровой шали и островерхой шляпке, напоминавших о прежней жизни, и мисс Мергатройд, в чьем милом особнячке, теперь носившем название «Ведьмина метелка», подавали дурной чай с плохонькими бутербродами…

Епископ Смоллвуд и тетушка Кэсси вместе спланировали службу, искусно просчитав, чем именно следует всколыхнуть чувства присутствующих,