Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

На следующий день, прохладный после грозы, ясный и прозрачный, по горной дороге на верхушку холма двинулась вторая процессия, в которой уже не было ни епископа Смоллвуда, ни кузена Струтерса Пентланда: их обоих внезапно куда-то вызвали с таинственными поручениями. Энсон Пентланд тоже отсутствовал, ибо не хотел иметь ничего общего с таким шантажистом, как Гораций Пентланд, даже после его смерти. В немногочисленной группке возле могилы стояли Оливия, Джон Пентланд и тетушка Кэсси, все же соизволившая явиться на похороны, ибо нынче прощались с одним из тех, кто носил фамилию Пентланд; еще пришла мисс Хэддон (в своей тяжелой черной накидке), которая никогда не пропускала похороны, а об этих узнала от знакомого гробовщика, всегда извещавшего ее о церемониях. У Горация не нашлось друзей, желающих нести его гроб, и это пришлось делать людям из агентства и могильщикам…

Вновь началась заупокойная служба, которую вел приходской священник, с момента отъезда епископа подросший на добрый фут…

– «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет…»

– «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи…»

– «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое…»

Тетя Кэсси опять разрыдалась, хотя представление и оказалось менее впечатляющим, чем вчера; Оливия же с Джоном Пентландом стояли и молчали до тех пор, пока Гораций Пентланд наконец не присоединился к тесной компании суровых и респектабельных мертвецов.

Сабина тоже пришла, но держалась в стороне, словно выказывая свое презрение к происходящему. Она была знакома с Горацием Пентландом и всегда навещала его в длительном изгнании, если проезжала по югу Франции, однако делала это не столько из любви, сколько из желания позлить семью на родине. (И она подозревала, что Горацию Пентланду жилось в том теплом и богатом краю куда лучше, чем на этой холодной, каменистой земле.) Сегодня она явилась проводить его отнюдь не из сентиментальности, но лишь потому, что это тоже было частью ее победы над тетей Кэсси, и теперь смотрела на старуху у могилы с останками родственника-изгоя холодными зелеными глазами. Вот так Сабина, которая уже двадцать пять лет, что миновали со смерти ее отца, не посещала похороны, за два дня дважды забралась на крутой холм Даремского кладбища…

Вновь заговорил священник:

– «Да пребудет с вами благодать Господа Иисуса Христа, любовь Бога и общение Святого Духа». Аминь.

Люди молча развернулись и так же молча исчезли, ступив на склон и пропав из виду. Тайные похороны завершились, и Гораций Пентланд остался наедине с поляками-могильщиками: он наконец был дома.

Умиротворение, которое Оливия чувствовала, пока сидела рядом с мертвым сыном, медленно возвращалось к ней после сутолоки похорон. Она вдруг поняла, что вновь с благодарностью погружается в бессмысленное, зачарованное существование старого тихого мирка. Какое-то время ей даже нравилась потеря всякого интереса к жизни, когда просто хочется, чтобы тебя оставили в покое. Ей удалось убедить себя в том, что никакой трагедии в смерти мальчика нет: на самом деле трагедией было его земное существование, полное боли и страхов прозябание без проблеска надежды. Теперь, после стольких лет тревог, покой и умиротворение представлялись хотя и странными, но в какой-то мере сладостными… Оливия сидела в бержере у окна и смотрела на пустоши, пребывая в полном и исцеляющем одиночестве. Даже визиты тети Кэсси, упрямо прорывающейся к ней в комнату во имя «долга», казались смутными и похожими на сон. Пожилая женщина все больше и больше напоминала назойливое, суетное насекомое, к чьему жужжанию привыкаешь и перестаешь слышать, как не слышишь в полудреме муху, бьющуюся о стекло.

Из окна Оливия иногда видела долговязую фигуру свекра: он либо в одиночестве ехал на двуколке, запряженной старой белой лошадью, через поля, либо, реже, несся на дикой рыжей кобылке по аллеям. Но теперь он уже не скакал на своей любимице без сопровождения: Хиггинсу наконец удалось убедить его в ее дурном нраве, так что конюх всегда был поблизости – восседал на поло-пони с такой грацией, что животное и человек выглядели единым целым… этаким кентавром. В седле обезьяноподобный крепыш вовсе не казался уродцем. Хиггинс точно родился для верховой езды, и сложно было представить, что, спешившись, он сразу становится неуклюжим и неловким.

А еще Оливия знала, о чем думает ее свекор, когда проезжает по каменистым пустошам. Его ни на миг не покидала мысль, что все владения и капиталы, включая рачительно сохраняемые средства тетушки Кэсси, однажды будут принадлежать семье с другой фамилией, возможно совершенно ему незнакомой.

Пентландов больше не осталось. Сибилла с мужем будут богаты, непомерно богаты, с деньгами Пентландов, с деньгами Оливии… но род прекратит свое существование. Все кануло в бессмысленное ничто, и впереди лишь забвение. Через сотню лет память о фамилии сохранится, если вообще сохранится, только на пожелтевших страницах книги Энсона.

Меланхолия, окутавшая дом, смогла дотянуться и до Сибиллы, такой юной и стремящейся жить, и словно поразила ее душу губительной плесенью. Оливия замечала, что временами девушка становится безразличной, погружается в апатию, вздыхает от усталости, подолгу сидит в ее, Оливии, комнате и вообще предпочитает проводить вечера дома, а не в Брук-Коттедже. Мать понимала, что всегда энергичная и бодрая Сибилла тоже задумалась о тщете жизни, познав состояние, с которым так долго боролась Оливия. Но ведь Сибилла – Сибилла в первую очередь, только Сибилла и никто больше! – заслуживала шанса на спасение.

Оливия твердила про себя: «Мне нельзя искать в ней опору. Мне нельзя становиться матерью, портящей жизнь собственному ребенку».

А когда к ней приходил Джон Пентланд и печально садился рядом – то молча, то говоря о чем-то незначительном в напрасной попытке унять отчаяние, – она понимала, что он тоже пришел к ней за силой, которую ему негде было больше почерпнуть. Ему уже не могла помочь даже миссис Соумс… Впрочем, та и сама слегла и его к ней пускали лишь на несколько минут в день. (Сабина настаивала, что этот подозрительный внезапный недуг вызвало злоупотребление лекарственными веществами.)

И постепенно Оливия пришла к выводу, что проявляет трусость, отказываясь от борьбы. Поэтому однажды утром она поднялась ни свет ни заря, надела костюм для верховой езды и отправилась вместе с Сибиллой через росистые луга навстречу О'Харе. С прогулки она вернулась почти веселая, с порозовевшими щеками: ее настроение улучшилось от свежего воздуха, беседы с другом и укрепившегося желания возобновить сопротивление.

Всегда внимательная, Сабина не пропустила этой перемены, но