Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
Эта женщина… как и вся семья Жана де Сиона… явно поражала воображение Сабины: пока они с Оливией пили чай, она ни на миг не умолкала, болтая даже больше обычного, и описывала то дом матери Жана, то ее друзей и тех, кого можно встретить там на приемах, – все-все в мельчайших деталях.
– Она из той особой породы женщин, что существует с начала времен. Ее молодость покрыта тайной. Это как-то связано с отцом Жана. Вряд ли они были счастливы вместе. Она его никогда не упоминает. Конечно, она опять вышла замуж, за француза… Он гораздо ее старше… очень титулованный, был членом трех кабинетов министров. Поэтому у мальчика французское имя. Старик его усыновил и обращается с ним как с родным. Де Сионы – это известная фамилия во Франции, одна из лучших, но, разумеется, в Жане нет ни капли французской крови. Он чистый американец, однако в свою страну приехал впервые.
Сабина допила чай, поставила чашку обратно на столик эпохи Регентства[42] (столик достался Оливии от матери и таким образом попал в дом, наполненный строгими вещами исключительно американского происхождения) и добавила:
– Выдающаяся семья… дикая и неуемная. У Жана есть тетя, которая умерла в монастыре кармелиток в Лизье, а его кузина – Лилли Барр… великая певица. – Сабина поглядела в окно и тихонько проговорила: – Это на ней женился мой муж… но она тоже с ним развелась, и мы теперь дружим… – Она издала привычный металлический смешок и продолжила: – Кажется, наш опыт существования с ним нас сблизил… Вот видишь, я отлично знакома с его семьей. В них течет кровь, заставляющая радоваться жизни… жить сегодняшним днем.
Она не стала упоминать, что Жан с матерью и бессердечной кузиной Лилли Барр так сильно притягивают ее потому, что близки к той степени свободы, за которую она боролась на протяжении многих лет, с тех пор как сбежала из Дарема. Они были в какой-то мере свободны от стран, городов, законов, предрассудков, даже национальностей. Когда-то она надеялась, что Жан заинтересуется ее угрюмой, независимой, умной Терезой, но, зная свет, оставила эту надежду в прошлом: мальчик отличался непокорным, романтичным нравом и типичным для французов воспитанием и был настолько мужественным, что, конечно, остановил бы свой выбор на девушке более мягкой, нежной и женственной, чем ее дочь. Сабина чувствовала, что ему суждено влюбиться в такую, как Сибилла, и ее это вполне устраивало, ибо не входило в противоречие с намеченным планом. Пентландам Жан де Сион, безусловно, покажется кем-то вроде цыгана, а уж когда они узнают всю правду…
Эти размышления развлекали Сабину. Лето в Дареме, если не считать смерти Джека, омрачившей его, выходило не таким ужасным, как она опасалась; тем более что этот новый поворот событий она заранее не предвидела… Идиллия любви двух юных сердец, чистых и прекрасных.
5
Все это началось почти год назад, когда Париж праздновал День перемирия[43]. Утром Сибилла отправилась вместе с Сабиной и Терезой возложить венок к огню у Триумфальной арки (ибо война была одной из вещей, которую Сабина по неясной причине выбрала поводом для демонстрации чувств). Вернувшись, Сибилла заигралась в саду с собаками, которых ей так и не разрешили держать в школе в Сен-Клу, а когда прошла в дом, то обнаружила там гостей: некую мадам де Сион – очаровательную даму лет пятидесяти, заглянувшую к подруге на ланч, и ее сына, юношу двадцати четырех лет, высокого, худощавого, с рыжими волосами, темно-голубыми глазами и глубоким приятным голосом. В честь праздника на нем был черный с серебром мундир кирасира, а ходил он, чуть прихрамывая: сказывалось старое ранение. Почти сразу (Сибилла вспоминала об этом всегда, стоило ей подумать о нем) молодой человек начал смотреть на нее с откровенным обожанием, и она, не испытывавшая подобного ранее, вся затрепетала от удовольствия.
Голова у нее кружилась то ли от вида военной формы, то ли от самой торжественной атмосферы: гремели духовые оркестры, отовсюду доносились звуки Марсельезы и патриотических песен, по улицам маршировали солдаты, перед Аркой горел огонь… Вокруг дышал сам Париж, и она страстно любила его дыхание. И все это внезапно и мгновенно воплотилось в странном юноше, глядящем на нее полными восхищения глазами.
Что-то ей подсказывало, что она влюбилась именно в тот момент, когда стояла посреди гостиной Сабины и знакомилась с Лили де Сион. Чувство достигло апогея чуть позже: поднявшись из-за стола, она опять вышла в сад, но уже в его компании, пообещав показать ему собак, а потом смотрела, как он ласково треплет за уши добермана по кличке Плут и тихонько нашептывает ему добрые слова, и понимала, что он не меньше ее любит животных. Молодой человек вел себя очень дружелюбно, был, при своем немалом росте, весьма изящен, и они могли с легкостью говорить обо всем, словно дружили целую вечность.
А через несколько дней, даже не сделав попытки повидаться с ней перед отплытием, он отправился в Аргентину изучать фермерское дело и тонкости разведения крупного рогатого скота, потому что мечтал когда-нибудь обзавестись ранчо. Сибилле остались лишь прекрасные воспоминания, день ото дня становившиеся все ярче: ее романтическая натура восставала против научного подхода Терезы к выбору отца будущих детей. Со временем Сибилла начала подсознательно сравнивать его со сложившимся в ее воображении образом прочих мужчин, обращая внимание буквально на все: на разворот плеч, на кисти рук и жесты, на тембр голоса. Она не шутила, когда говорила матери: «Я-то знаю, какой муж мне нужен. Точно знаю». Сама того не понимая, она мечтала о ком-то похожем на Жана де Сиона… о мужчине очаровательном, романтичном и немного диком.
Сибилла не забывала его, хотя порой в школе в Сен-Клу ей и казалось, что им никогда не суждено увидеться вновь; тогда девушка впадала в сладкое оцепенение безнадежной меланхолии, искренне считая, что над ее судьбой навис рок, и исписывала страницы дневника длинными высокопарными размышлениями, а потом прятала заветную тетрадь под