Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Если Жан не стучал самозабвенно по клавишам пианино, не болтал с Сабиной и не кружил возле Терезы с ее лягушками и насекомыми в лаборатории, которую она устроила на застекленной веранде, то он в состоянии подавленного возбуждения мерил шагами сад, вновь и вновь размышляя о своих проблемах, связанных с планами на жизнь в этой кипучей стране. Ему было двадцать пять лет, и встреча с ней стала захватывающим опытом. Он начинал понимать молодых американцев, случайно виденных им в Европе (например, своего родственника Фергюса Толливера, погибшего потом на войне): они всегда казались такими живыми, наполненными безрассудным духом авантюризма… ничто в усталом старом мире не могло противостоять им, ибо на их стороне была сама Природа.

Стараясь унять нетерпение, Жан искал выхода энергии в непрерывной физической активности: ходил на веслах, купался, разъезжал с Сабиной на автомобиле по окрестностям Дарема. Боль от полученного когда-то ранения не позволяла ему совершать долгие пешие прогулки, но он все же добрался до дома О'Хары, где познакомился с ирландцем и сумел даже подружиться с ним. Это О'Хара одолжил ему каноэ с веслом и заверил, что если ноге станет получше, то Жан в любое время сможет брать лошадь в его конюшне.

Как-то раз рано утром, когда он, поплавав, тащил из реки каноэ, до него донеслось чавканье копыт по толстому слою прибрежной грязи; обернувшись, он увидел, как из ближайших зарослей выезжает на кобыле Андромахе Сибилла Пентланд.

Утро выдалось великолепное – относительно прохладное для середины августа в Дареме; на ленивых речных волнах покачивались, распустив белые глянцевые соцветия, кувшинки, похожие на звезды среди зеленого ковра круглых листьев. Таким утром и впрямь можно было только восхищаться: длинные лучи восходящего солнца зажгли серебряные капельки росы на паутине, висящей меж спутанных лоз дикого винограда, и зарумянившийся от упражнений и розового рассвета юный де Сион с растрепанной рыжей шевелюрой стоял у тропинки, внезапно чувствуя себя невероятно здоровым и сильным. Весь мир замер перед ним в ожидании, когда он его завоюет… и тут вдруг из прибрежных зарослей появляется Сибилла Пентланд, еще более прекрасная, чем представлялось ему долгими ночами, когда он лежал в пампасах и, глядя на усыпанное созвездиями небо, думал о ней.

Первую секунду они оба молчали. Девушка, чьи щеки чуть вспыхнули от неожиданности, со свойственным ей благородным спокойствием придержала лошадку, а Жан, подняв взгляд, попытался (хотя кровь в венах сразу забурлила от волнения) как можно естественнее сказать:

– Ого! Здравствуйте! Вы же мисс Пентланд?

– Да, – немного разочарованно ответила Сибилла, словно и впрямь поверила, будто он едва не позабыл ее.

Жан, стоявший в одних штанах и рубашке для гребли, осмотрел свой костюм и, улыбнувшись, заметил:

– Пожалуй, мой наряд не годится для приема гостей.

Его слова несколько разрядили обстановку и помогли начать разговор: за ними сперва последовал обмен банальностями о красоте утра, а затем Жан, подойдя к Андромахе, потер ей нос с той же нежностью, с какой в Париже гладил собак Сибиллы. После этого, посмотрев на девушку серьезными голубыми глазами, он сказал:

– Я должен был прийти к вам раньше, но решил, что вы, верно, не захотите меня видеть.

В его дрогнувшем голосе слышалась теплота.

– Ваш визит ничуть бы не помешал, – ответила она. – Но теперь вы просто обязаны навещать нас… так часто, как пожелаете. Вы давно живете в Брук-Коттедже?

Он на секунду замешкался.

– Пару недель… полагаю. Или около того.

Глядя на него сверху, Сибилла подумала: «Я должна заставить его остаться. Если я опять потеряю его… Я должна заставить его остаться. Он нравится мне больше всех на свете. Я не могу опять потерять его».

Она принялась подыскивать аргументы. Судьба точно на ее стороне, он же появился здесь не просто так. Они предназначены друг для друга, жизнь с ним будет восхитительным, волнующим приключением.

Душой Сибиллы начало овладевать унаследованное от Оливии спокойное упрямство. Нет, она не собиралась отпускать Жана.

Молодые люди двинулись вдоль реки, продолжая натянутый разговор; Жан, прихрамывая, шагал рядом с Андромахой. Оба все еще произносили банальности – ведь Жан и Сибилла пока лишь искали подступы друг к другу, будучи слишком гордыми и нерешительными, чтобы сразу показать свои чувства; их переполняли робость, радость и нетерпение. Обоих волновало даже нахождение рядом с предметом своих грез, и оттого сказанное приобретало особую важность, хотя ни один из них в сущности не понимал, о чем идет разговор. В каком-то смысле они были друг для друга таинственными незнакомцами – и одновременно оба ощущали себя близкими людьми, ибо их связывало то самое чувство, что посетило Сибиллу в день их встречи на улице Тильзит, – чувство, что они давным-давно знакомы. И места для сомнений, колебаний или подозрений попросту не оставалось.

Небо было голубым и прозрачным, терпкий запах реки и водорослей дурманил голову. Жана и Сибиллу подхватил все убыстряющийся поток эмоций, возвышающих, экстатических, отодвигающих все на задний план. Это напоминало колдовское заклятие, но совершенно не такое, что было некогда наложено на мертвеющий Пентланд-Хаус.

Каждый раз, просыпаясь рано поутру и выезжая на рассвете вместе с Сибиллой к старому карьеру, чтобы встретиться там с О'Харой, Оливия чувствовала, насколько привлекает ее эта незамысловатая прогулка. В компании дочери и ирландца к ней возвращалась полузабытая молодость, наполняя ощущением силы, которой ей так долго не хватало. Как выяснилось, поездка верхом в утренней прохладе по росистой траве была чудесным способом начать день; она освежала, помогая отвлечься от времени, проведенного с людьми пожилыми: со свекром и Энсоном (вот кто был настоящим стариком!), а также с сумасшедшей из северного крыла и назойливой, как неугомонная муха, тетей Кэсси. И Оливия, не лишенная тайного тщеславия, вдруг начала приглядываться к себе в зеркалах и замечать заблестевшие глаза и посвежевшую кожу. Она решила, что похорошела и что амазонка придает ей романтический флер.

Не прошло мимо внимания Оливии и то, как во время конной прогулки спутник посматривает в ее сторону с любопытным огоньком в голубых глазах. Он ничего не говорил, ни жестом, ни словом не выдавая чувства, внезапно и открыто проявленного им в саду у Брук-Коттеджа. Оливия увидела (пусть и не сразу, в отличие от Сабины), насколько О'Хара умен и опасен. Это обнаруживалось не только в странном, едва не физическом, его действии на окружающих: очутившись рядом с ним, человек тут же ощущал его власть, – но и в том, что он обладал терпением и умел молчать. Опрометчивая и неловкая