Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

И О'Хара продолжал говорить о том, о чем и намеревался: о длинном шраме на своем виске, о пути к успеху; признавался он и в том, чего немного стыдился, – и слова его иногда отдавали горечью, характерной для людей, которые пробили себе дорогу сами, преодолев великие препятствия. В умном сложном человеке ей открылся наивный мальчик, и Оливия все поняла, как он и предвидел. То, насколько он в ней не ошибся, казалось чудом.

Отдавшись настроению, они уезжали все дальше и дальше; солнце поднималось в небе и разогревало воздух, их окутывали ароматы густых, темных зарослей и едкий запах высоких болотных папоротников… но вдруг Оливия взглянула на часы и заметила:

– Уже очень поздно. Кажется, я пропустила семейный завтрак.

На самом деле она имела в виду, что Энсон уже успел уехать в Бостон и что она этому несказанно рада, но нельзя же было произнести такое вслух.

Они попрощались у старого карьера, и Оливия направила лошадку к Пентланд-Хаусу, чувствуя, как удивительный эффект близости тает по мере отдаления от О'Хары, а жаркое августовское утро будто становится холодным. И когда на горизонте показался особняк из красного кирпича, прочно расположившийся среди древних вязов, Оливия подумала: «Нельзя мне больше так поступать. Я наделала глупостей». Но затем опять: «А почему, собственно, нельзя? Почему я должна лишать себя счастья? Никто не вправе требовать от меня подобных жертв».

Но она знала, что кое-кто все же имел на это право. Ее дочь. Сибилла. Нельзя матери повести себя глупо. И нельзя сделать ничего такого, что могло бы помешать тому, что происходит этим самым утром в маленькой рыбацкой лодке далеко за солончаками, где-то там, где утонула Савина Пентланд. Оливия прекрасно понимала, почему Сибилла предпочла рыбачить, а не кататься верхом; глядя на нее и на молодого де Сиона, трудно было ни о чем не догадаться. Мать не должна была вставать на пути этого другого чувства, более юного и свежего, более близкого к совершенству.

Оставив кобылку у низкой изгороди возле конюшни, она случайно подняла голову и увидела знакомую фигуру в линялом черном платье, стоящую в саду лицом к полям, словно все это время она смотрела туда, следя за ними. Оливия приблизилась, и тетушка Кэсси с встревоженным лицом шагнула ей навстречу и тихонько прошептала, будто остерегаясь чужих ушей:

– Оливия, милочка, я уж подумала, ты никогда не вернешься. Я тебя везде ищу.

Догадавшись по таинственности заявления, что стряслась очередная беда, Оливия ответила:

– Я каталась с О'Харой. Мы заехали слишком далеко, а жара не позволила гнать лошадей.

– Я знаю, я вас видела, – сказала тетя Кэсси. («Надо думать, видела, – усмехнулась про себя Оливия. – Разве ж от такой скрыться?») – Это опять она. Сегодня утром совсем разбуянилась, и мисс Иган спросила о тебе: только ты сможешь ее успокоить. Она несет какой-то бред про чердак и Сабину.

– Да, я знаю, о чем она. Сейчас же пойду к ней.

Тут появился ухмыляющийся Хиггинс с хитрым огоньком в умных глазах; он словно бы знал, что происходит, и хотел сказать: «Ага, так вы нынче утром прогуливались с О'Харой… одна… Ну, мэм, вы молодец. Надеюсь, это принесло вам счастье. Вам нужен такой мужчина».

Хиггинс взял у Оливии поводья и заметил:

– Какой у мистера О'Хары славный конь, мэм. Жаль, у нас в конюшне такого нету…

Она пробормотала что-то в ответ и, даже не выпив кофе, поспешила вверх по темным ступеням северного крыла. Пока она шла мимо ряда высоких окон, ее взгляд случайно упал на безупречно одетую Сабину, которая, держа над головой ярко-желтый кружевной зонтик, вальяжно шествовала по дороге по направлению к Пентланд-Хаусу, и на Оливию вновь нахлынуло странное предчувствие скорого приближения чего-то печального, возможно трагического. Не имеющее объяснения, оно быстро исчезло, скользнув по ее душе черной тенью. Оливия попыталась успокоиться: «Я сейчас подавлена, потому что час назад была слишком счастлива».

И тут же упрекнула себя: «Я совсем как тетя Кэсси: она любит такие оговорки. Надо бы поостеречься, а то стану настоящей женщиной из рода Пентландов… Поверю, что счастье всегда предвещает горе».

В последнее время случались минуты, когда, как казалось Оливии, что-то, витавшее в самом воздухе Пентланд-Хауса, – какая-то пыль, частички старого дома – медленно, неуловимо и неумолимо меняло ее.

Перед дверью Оливию встретила мисс Иган с вечно растянутым в улыбке ртом, и женщине подумалось, что так, наверное, улыбается сама Судьба.

– Старушка сейчас поспокойнее, – сообщила сиделка. – Мне помог Хиггинс, у нас получилось связать ее в кровати, чтоб она себя не поранила. Удивительно, сколько силы в ее хилом тельце.

Далее она поведала, что старая миссис Пентланд неустанно кричала и звала Сабину, умоляя разрешить им вместе пойти на чердак.

– Она настаивает, что потеряла там какую-то вещь, – сказала мисс Иган. – Скорее всего, она просто это придумала.

Оливия, помолчав, сказала решительно:

– Я сама пойду и поищу. Возможно, там и правда что-то есть, и, если мне удастся это найти, чары будут разрушены.

Она действительно с легкостью нашла их, почти сразу: лучи солнца проникали сквозь слуховые окошки и щели в крыше, и на чердаке было светло. Они лежали у нижнего конца стропила, эти старинные пожелтевшие письма, когда-то связанные вместе лиловой ленточкой, разорванной нетерпеливой рукой того, кто бросил и позабыл их здесь. Их вскрывали неаккуратно, в спешке, и ветхая бумага смялась и порвалась по краям. Чернила, некогда фиолетовые, приобрели грязно-коричневый оттенок.

Стоя среди разбросанных Сибиллой и Джеком после их последней игры в дочки-матери игрушек, Оливия просматривала каждое письмо по отдельности. Всего их было одиннадцать, а адресатом неизменно значилась миссис Дж. Пентланд из Пентланд-Хауса. Восемь писем пришли из Бостона, а на остальных трех марки отсутствовали, словно их принес посыльный или они лежали либо в букете, либо между страницами какой-то книги. Почерк был один и тот же: мужской, крупный, резкий, размашистый, будто человек привык писать стремительно и нетерпеливо.

Оливии мгновенно подумалось: «Это письма для миссис Дж. Пентланд, то есть миссис Джаред Пентланд. Энсон будет в восторге, ведь он так долго искал переписку между Савиной Пентланд и ее кузеном Тоби Кейном. Они нужны ему для завершения книги».

Но скоро Оливия сообразила, что есть в этих письмах нечто странное: то, как их спрятали, как их нашла и положила обратно ее свекровь… Наверное, старая миссис Пентланд отыскала их сорок лет назад, когда ей еще разрешалось свободно передвигаться по дому. Это могло произойти в один из дождливых дней – пока Энсон с