Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд
«Значит, это началось уже тогда», – подумала Оливия.
Из писем Оливия узнала, что страсть вспыхнула в Риме, когда Савина Пентланд позировала Энгру для портрета. Тоби Кейн был там с ней, и через некоторое время она переехала к нему; вернувшись в Дарем (в не так давно отстроенный особняк, самый большой на то время во всей Новой Англии), они начали встречаться в гостевом домике – в Брук-Коттедже, который Оливия и сейчас видела из своего окна, в том самом Брук-Коттедже, что потом купил дед Сабины. За долгие годы здание успело изветшать, и О'Хара отремонтировал его со всем присущим ему размахом, немного перестаравшись с яркостью и броскостью. Короче говоря, это была очень сложная и запутанная история, начавшаяся давным-давно и затрагивающая всех и каждого в Дареме.
«Жизнь в Пентланд-Хаусе уходит корнями глубоко-глубоко в прошлое, – думала Оливия. – Но новых сильных ветвей и отростков она так и не дала».
Наконец она добралась до последнего письма, хранившего среди своих строк ужасное откровение:
Если бы ты знала, как я был счастлив прочитать, что ребенок безусловно наш с тобой – только наш, без малейших сомнений! Малыш принадлежит нам… нам одним! Твой муж к этому совершенно непричастен. Если бы наше молчание не делало твое положение прочным и безопасным, я бы умер от одной мысли о том, что это его дитя. Это меня терзает, но я стойко вынесу все, лишь бы ты оставалась вне всяких подозрений.
Медленно, вдумчиво, не веря собственным глазам, Оливия несколько раз перечитала этот отрывок, а затем крепко обхватила руками голову, словно очутившись на грани обморока или сумасшествия.
Она попыталась размышлять здраво: «Насколько мне известно, у Савины Пентланд был только один ребенок… всего лишь один. Наверное, это его она родила от Тоби Кейна».
Тут не могло быть никаких сомнений. Письмо служило доказательством. Родителями малыша являлись Тоби Кейн и женщина, которую до замужества звали Савина Дальгедо. Род Пентландов пресекся уже тогда, и среди носителей фамилии не осталось ни одного настоящего Пентланда… ни единого.
Все они были потомками Савины и ее любовника (кроме, пожалуй, давным-давно переженившихся между собой местных аристократов, пытающихся сохранить кровь Пентландов при каждом заключении брака). Перестав быть Пентландами по крови, они, однако, оставались истинными Пентландами по поведению, по взглядам, по соблюдаемым традициям. Оливия с ужасом осознала, насколько сильным бывает влияние среды: в здешнем воздухе словно витало колдовское заклятие, создавшее весь этот сонм предрассудков, обычаев, амбиций, мелочных тревог. Окружающий мир оказался настолько упорядочен и силен, что сумел сотворить Пентландов из таких людей, как Энсон, тетя Кэсси и даже ее свекор. Этот мир делал Пентландов из тех, кто вовсе не был Пентландом. Оливия явственно ощутила подавляющую, наводящую ужас мощь, что таилась в стенах старого особняка. Пустив корни, она заполонила собою даже пейзаж, раскинувшийся за окнами комнаты.
Оливия все думала и думала об этом – и вдруг чуть ли не истерически расхохоталась, потому что вспомнила собственного мужа… Энсон вкладывал всю душу в титанический труд по прославлению рода – «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива».
Изумление постепенно начало отступать, и женщине подумалось, что пожелтевшие письма – это что-то вроде адской машины, способной потрясти и разрушить целую вселенную. И что же ей теперь с ними делать? Письма являли собой поразительный символ силы, всегда находящей способ победить, – либо напрямую, уничтожив физически, как в случае Савины Пентланд и ее любовника, либо мстя одновременно и телу, и душе, как в случае несчастной интриганки тетушки Кэсси, любящей влезать не в свои дела. А ведь есть еще темная тайна Горация Пентланда, и безумная старуха в северном крыле, и даже неожиданные жуткие запои Джона Пентланда, превращающие этого благородного человека едва ли не в зверя.
Всю длинную галерею предков словно залил ослепительный свет. Оливия поняла, что книга «Семья Пентланд и колония Массачусетского залива» будет иметь ценность лишь в том случае, если без утайки рассказать в ней о противостоянии двух сил – той, что олицетворял пьяница и мерзавец Тоби Кейн, и той, что окружала Оливию и медленно давила на нее, стремясь слепить по привычному образцу. Это сражение, в котором столкнулись те, кто выбрал удовольствие жить здесь и сейчас, и те, кто с надеждой грезил о будущей славе, началось очень давно.
Оливия представила, как Энсон сейчас пишет в своей книге: «Современной представительницей рода является Кассандра Пентланд Струтерс (миссис Эдвард Кейн Струтерс), вдова, истая прихожанка епископальной церкви и благотворительница. Зиму она проводит в Бостоне, а лето в своем особняке близ Дарема на земле, вырванной у пустошей первым Пентландом, знаменитым родоначальником американской ветви семейства Пентланд».
Да, Энсон именно так все и сделает. Именно так опишет старуху, сидящую сейчас внизу и ожидающую, когда к ней наконец-то спустится Оливия и даст повод для сплетен о какой-нибудь новой катастрофе… эту девственницу, разрушившую жизнь собственного мужа и уже почти тридцать лет держащую в плену полоумную бедняжку мисс Пиви.
Шум голосов опять затих, и Оливия, выглянув в окно, поняла, что на сей раз победу одержала тетя Кэсси. Она стояла в саду и смотрела на дорогу с тем враждебным выражением, какое появлялось на ее лице, когда она думала, что ее никто не видит. Вдалеке по тенистой вязовой аллее неспешно двигалась фигурка Сабины, направлявшейся в Брук-Коттедж. Сабина тоже в какой-то мере являлась членом семьи; она воспитывалась в сильных традициях, делающих Пентландами тех, кто Пентландом не был. Возможно, подумала Оливия, разгадка беспокойного и несчастливого существования Сабины кроется в том же темном противостоянии. Возможно, если повнимательнее изучить длинную семейную историю, удастся найти причины нелюбви Сабины к мирку Дарема и понять, что заставило ее вернуться к людям, которых она ненавидит с горчайшей, чуть не фанатичной страстью, ненавидит всеми фибрами своей души. Этой женщине была присуща немалая доля холодной жестокости.
Услышав, как Оливия спускается по лестнице в сад, тетушка Кэсси отвернулась от дороги и поспешила ей навстречу, будто ожидая чего-то.
– Как там наша бедняжечка? – вскричала она.
– Успокоилась…