Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
— Это не мой дом, я нанимал его прежде, теперь я беден, у меня ничего нет; и жена моя тебя не станет обманывать, ведь не хочет она, чтобы я умер тут.
— Твой генерал требует тебя возвратить, а не то стращает разорить наши аулы, как вороньи гнезда, перебить наших жен, детей и дочерей отдать поганым гяурам; так пусть же идет и истребляет нас, мы встретим его со знаменем, на котором будет торчать твоя собачья голова, а телом твоим поганым мы зарядим пушку и выпалим из нее.
Он дико засмеялся, лицо его все побагровело, глаза налились кровью; мне казалось, что еще одно мгновенье — и он затопчет меня своим конем. Неудержимый поток брани лился на мою голову, и наконец, к довершению всего, поднятая вверх нагайка со свистом проскользнула по моей спине. Кровь бросилась мне в голову, я вскочил на ноги и, клянусь ценой моей крови, отплатил бы наглецу. Но, поднимаясь, мои цепи громко зазвенели, и я очнулся. Что промелькнуло в моей голове — я не могу сказать. Отчаянье, злоба, покорность судьбе — все вместе соединилось и клокотало в моей груди. Все закружилось предо мною, и я рухнул на землю.
В эту же ночь, едва только все затихло в ауле, прокралась ко мне Алиса и сказала, что вчера отец ее с другими старшинами был вызван в крепость, где стращал их комендант, требуя выдачи моей, и в то же время, как я впоследствии узнал, комендант хотел их разжалобить бедственным положением моей семьи: с этой целью он приказал нанять две бедно убранные комнаты, перевел туда мою жену с детьми, одетых в самое жалкое, бедное платье, и привел туда вызванных старшин; с ними был и Амаз. Жена моя плакали, просила их сжалиться над крошечными детьми моими, над нею и отпустить меня, предлагая им все, что она имеет, и при этом выдвинула все ящики из бедного старого комода, показывая в них наложенное подготовленное разное старое белье и среди него — жемчужные длинные серьги и браслеты. Просила и Настя с Прасковьей Ивановной. Они слушали их молча, оглядывали все кругом, равнодушно смотрели на перепуганных, плачущих моих детей и, переговорив между собою, вышли от моей жены, сказав, что они не знают, где я. Но за большой куш денег они соглашаются меня поискать среди других аулов. Из крепости вернулся мой хозяин и сорвал всю свою злобу на мне. Алиса сказала, что отец решил водить меня по аулам с целью запутать мой след; добрая девушка утешала меня.
— Не тужи, Ивась, мы с Асей попросим Амаза, он спасет тебя, он добрый, у него хорошее сердце. Маты говорила, что солнце светило, когда он родился, и птички громко кричали под крышей его сакли; они радовались его приходу на свет, они дали ему доброе сердце и храбрость доброго узденя.
— Он добрый, я знаю это, но не в силах он для меня что-нибудь сделать, я не принадлежу ему. Нет, добрая утешительница моя, я знаю, мне суждено умереть у вас в плену, в какой-нибудь гнилой яме с живыми трупами, не видать мне больше моей родины, моей семьи.
— Я буду просить Аллаха. Я отца боюсь, он убьет меня, но я буду ласкать его и смягчать его сердце своими ласками; я сама перевью чалму ему и приготовлю кальян.
— Нет, ничто не поможет, я знаю нрав моего генерала, он не даст за меня денег, и знаю нрав твоего отца: он скорей посадит меня на конец своей шашки, чем отдаст без выкупа; судьба моя решена, спасенья нет, я раб твоего отца.
Мы молчали. Я слышал, как тяжело, отрывисто дышала Алиса. Легкой и узкой полосой лунный свет осветил мне ее лицо: оно было грустно и задумчиво. Через минуту попробовала она было меня уговаривать и утешать, но разговор как-то обрывался, вскоре где-то стукнуло, она вздрогнула и подняла голову.
— Жаль мне тебя, Ивась, прощай, может быть, увидимся, — голос ее был грустен.
— Прощай, Алиса, добрая моя.
Я крепко пожал ее руку, и мы расстались.
Опустив голову на руки, сидел я на соломе и обдумывал свое положение; но чем глубже я думал, тем безнадежнее казалось оно мне. Жить тут, скитаться из одного аула в другой, подвергаться таким страданьям, потерять всякую надежду когда-нибудь увидеть моих дорогих — повергало меня в совершенное отчаяние. Один миг, одно мгновенье — и жизнь прекращена. Чего же думать? Лучше не будет, а хуже может быть неизмеримо.
Валявшаяся на полу веревка, забытая утром Халимом, как злой демон, манила меня к себе и как будто шептала мне в ухо: «Бери меня, я прекращу твои страдания». Я поднялся на ноги, колени мои тряслись и сгибались, но я сделал шаг вперед; я нагнулся, руки мои уже взяли веревку; не помня себя, а действуя как будто в чаду, я подошел к двери, волоча конец веревки за собой; над дверью я заметил выдающийся конец бревна, за который можно было удобно зацепить веревку. Едва я поднял руку с веревкой, как дверь быстро отворилась и ко мне вошли два черкеса; брошенный свет из бывшего в их руках фонаря осветил мне их суровые лица. Молча опутали они мне веревкой руки, на мои плечи накинули валявшуюся на полу грязную свитку, служившую мне вместо одеяла, и вышли из хлева. Скоро прошли мы двор; у ворот стоял Ахмет, я крикнул ему:
— Прощай, Ахмет, может, не увидимся!
Он кивнул головой и что-то проговорил, но я не расслышал, так как в это время один из проводников, толкнув меня довольно грубо, стал завязывать мне глаза. Когда он кончил свое дело, мы снова тронулись в путь. Я чувствовал, что мы шли по лесу, спускались в овраг, снова поднимались — так шли мы долго; наконец я попросил немного отдохнуть, так как тяжелые кандалы терли мне ноги. Проводники поняли меня. Мы сели. Мне развязали глаза. Мы сидели на опушке густого леса, а невдалеке расстилался аул; только что вставала заря. В ауле кругом была полная тишина, только изредка выбежит собака из двора, глядишь — другая, потявкают между собой, как будто поздороваются, и опять убегут. Спустя час мы пошли все так же ровно и безмолвно, я опять с завязанными глазами; но скоро приветствовала нас целая стая собак. Мы вошли в аул, раза два я слышал голоса черкесов.
Наконец остановились. Раздалось три