Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

проворно подошла к яме соседней сакли, и мы видели, как в нее что-то белое скользнуло из-под длинной чадры девушки. Едва она повернулась и хотела идти прочь — как откуда ни возьмись черкесенок, крикнул по-своему, на его крик выбежал из сакли черкес, и оба бросились на девушку; раздался слабый крик, девушка была сбита с ног; все это произошло так быстро и одновременно, что я рванулся было к ней на помощь, но толстая веревка в руках Халима и Ахмета удержала меня.

— Пойдем к ней, гляди: она убита, — просил я Халима; но злой мальчишка только злобно усмехался и говорил:

— Пускай, так и надо; запрещено бросать в яму. Наш имам, наш старшина запретили это, пусть околевают поганые гяуры.

После этих слов я не стал больше настаивать. Толпа ребятишек окружила девушку и заслонила ее от наших глаз; тогда, побуждаемый любопытством, уже сам Халим потащил меня к ней. Когда мы подошли, толпа ребятишек раздвинулась и дала нам место. На земле лежала девушка и казалась совершенно мертвой; откинутая в крови чадра открывала ее личико, совершенно детское, и, как я тут же узнал, ей было всего пятнадцать лет. Широкой полосой лилась кровь с плеча, на котором был виден поруб шашки. Я наклонился над ней, пощупал пульс. Пульс едва бился.

— Маты, маты! — вдруг закричали ребятишки в несколько голосов.

В это время подбежала старая растрепанная черкешенка и с плачем кинулась к девушке. Страшные проклятия выкрикивала она на голову того, кто ранил ее дочь; она рвала на себе волосы, била кулаками себя в грудь или припадала к своей дочери. Дикий крик старухи громко раздавался по аулу; вдали показались старики, спеша на крик.

— Пойдем, пойдем домой, — сказал Халим, не слушая моих слов, проворно зашагал к дому. Дорогой он сказал мне, что это уже просватанная девушка и скоро будет свадьба; жених богатый, и она одна только дочь у старухи.

— Какая она уже теперь невеста, она умрет.

Халим захохотал.

— Через месяц я поведу тебя смотреть, как она будет плясать и петь на своей свадьбе. Эта рана от шашки Абдула, а не шашки моего отца.

— Какая же разница? Он тоже сильно поранил ее.

— У моего отца шашка такая, как у имама. Горный Дух дал ей верность и яд, она не промахнется и шлет верную смерть.

— И отец твой постоянно носит ее с собой?

— Нет, когда только едет в большой набег, чтобы драться с гяурами.

В это время мы поравнялись с одной ямой, из которой раздавались крики и жалобные стоны; я заглянул туда: в ней было пять человек — оборванных, с бритыми головами, худых; четверо из них напали на пятого и били его; на вид он был тощее всех и старше. Я не выдержал и крикнул на них. Они тотчас же оставили его и подняли свои худые, страшные лица с блуждающими дикими глазами.

— За что вы его душите, ребята? — спросил я их.

В ответ послышалось пять голосов разом, все говорили, стонали, заглушая один другого, и только с трудом можно было разобрать некоторые слова и заключить, что в яму была брошена лепешка и кусок баранины, старик это подхватил и один хотел съесть, а они отнимали у него. По выговору нетрудно узнать было, что они были из поселенцев.

Не останавливаясь нигде, мы пошли домой. Я был сильно утомлен, а виденное мною произвело на меня самое угнетающее впечатление. Я бросился на свою солому и закрыл глаза; в моих ушах раздавались еще стоны и крики несчастных; перед глазами было безжизненное молодое личико черкешенки, за свое великодушие поплатившейся так жестоко.

Во дворе раздалось несколько голосов. Я открыл глаза. Хлев мой был отворен, и я мог видеть, как на крыльце сакли сидел мой хозяин с длинным чубуком во рту; около него — еще два старика и молодой красивый черкес; он что-то с жаром рассказывал; старики молча слушали его, иногда на серьезных лицах их была видна усмешка, которая всегда сопровождалась каким-то диким всхихиканьем.

Вскоре вернулось стадо. Поднялся во дворе своеобразный концерт разного мычанья, блеянья, крика. Вышла старуха, за нею шла вторая жена хозяина, молодая, красивая, а за ними Алиса; они шли убирать и доить коров и коз. Усталый, измученный, я скоро задремал и сквозь сон слушал крик и смех говоривших черкесов.

На другой день, рано утром, пришли, заковали меня и послали пасти стадо вместе со стариком-пастухом. Старик был из русских, лет двадцать тому захваченный в плен; человек бедный и одинокий, он не мог выйти из плена, а тут еще ему полюбилась одна черкешенка, женился он на ней, занялся хозяйством, прожил с ней пятнадцать лет и в один год потерял все. Наши в то время усмиряли черкесов, напали на аул, где он жил, жену и сына убили, а все добро его сожгли и разграбили, с тех пор и пошел старик по чужим аулам. Почти совсем забыл родной язык, но обрадовался, что мог услышать родное слово.

— Если бы не старые ноги, убег бы я и умер на своей русской земле, — говорил он.

Сидя с ним на лугу, мы кое-как, перемешивая русские слова с черкесскими, говорили про черкесов и их обычаи. Он предупреждал и отговаривал меня бежать:

— Поймают и надругаются: наказанья за побег у них строгие…

Но где мне было помышлять о побеге, когда я был связан кандалами. Так ходил я пасти стадо и после заката солнца возвращался домой. Как ни трудно было для меня, но чистый горный воздух вознаграждал за все, я лежал иногда на кургане и дремал или смотрел, как по широкой поляне несколько узденей скакали и потешались, щеголяя один перед другим своей ловкостью. Мчится, бывало, их рядом человек десять, потом вдруг на всем скаку осадят лошадей, поднимут на дыбы и шарахнутся врассыпную, один перед другим лавируя, сбивая и увертываясь один от другого; умылят, бывало, так лошадей, что пена целыми клубами валит; так-то наиграются и тихонько едут домой, распевая песни.

Однажды сидел я, по обыкновению, на кургане, внизу паслось стадо; старик был среди стада; на лугу потешались уздени; я загляделся на них и не видел, как подскакал ко мне Амаз-Герей, разом осадил лошадь и крикнул мне; я поднял голову и встретился со свирепым лицом хозяина.

— А! Твоя жена меня хотела обмануть, — загремел он, — говорила, что ничего нет, что бедная, плачет — дети малы, а мы не глупы, мы узнали, что у нее есть, нам