Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Что нужно?

— Отворяй скорей, беззубая старуха! — закричал один из моих проводников.

— Смотри, сосчитай свои, поганый гяур, — проворчал тот же голос в ответ.

Ворота заскрипели, застучали и отворились. Мы вошли во двор, сопровождаемые бранью старухи и лаем собаки.

— Стой! Развяжи глаза, — сказал один проводник другому.

— А ну! — крикнул он и сдернул платок с моих глаз. Яркий утренний свет сначала ослепил мои глаза, я на минуту их закрыл. Когда я их открыл, мы входили на ступени сакли, впереди шла безобразная старуха; мы вступили в большую саклю; старуха остановилась перед творилом (подъемная дверь в погреб. — Изд.) и, указывая кивком головы, прохрипела:

— Сюда.

Не успел я оглянуться кругом, как творило было поднято и меня втолкнули в яму, в которую я полетел; творило над головой захлопнулось. Хотя было невысоко, всего одна сажень, но я мог переломать себе руки и ноги; Провидению было угодно еще спасти меня для новых мучений. Я приподнялся на ноги. Мрак окружал меня. Боясь попасть еще в какую-нибудь ловушку, я стоял на месте, как прикованный, до тех пор пока глаза мои немного освоились с темнотой и могли различать хоть немного место моего заточения. Наконец солнечный луч пробился узкой полосой под самым потолком подвала и осветил настолько мое новое помещение, что я мог его хорошо рассмотреть. Это был подвал, гнилой, зловонный, снизу доверху загроможденный разными кадушками, ведрами — словом, всякой домашней новой и старой рухлядью.

Я двинулся к щели, из которой пробивался свет, желая взглянуть в нее, но она была узка, и яркий свет не позволил заглянуть в нее. Я чувствовал сильную усталость, мне хотелось лечь и дать отдых моим больным, закованным ногам и рукам, но на сыром полу я не решался; кое-как, с трудом, едва двигая больными руками, я повернул вверх дном кадушку, сел на нее, и, против моей воли, голова моя то и дело опускалась мне на грудь. Сколько времени я был в таком состоянии — не могу сказать; вдруг сильный толчок в грудь меня разбудил. Я открыл глаза: передо мной стоял широкоплечий черкес, освещая меня светом фонаря.

— Вставай! — крикнул он мне и сдернул меня с кадушки. Едва стал я на ноги, как он толкнул меня в угол и с необыкновенной быстротой стал закидывать кадушками. Заслоняя голову руками, я закричал ему по-черкесски:

— Что? Ты хочешь меня заживо похоронить под этой рухлядью, так лучше убей сначала.

— Не умрешь, собака! — хладнокровно ответил черкес.

Скоро передо мной от пола до самого потолка воздвигнулась стена, угол оказался настолько тесен, что я мог только стоять на своем месте. Как только затихло в подвале, поднялась другого рода возня: мыши и крысы забегали, запищали, взбирались ко мне на плечи, кусали меня всюду; насколько было возможно, я боролся, отбиваясь ногами и руками и нарочно гремя цепями, от грома которого они на время все разбегались, оставляя меня в покое.

В таком-то положении, не евши, не пивши, провел я два дня, а на третий пришел тот же черкес, откинул кадушки, с ног моих снял кандалы и поставил передо мной кувшин с молоком и кусок баранины. От слабости я едва держался на ногах. На этот раз я не разбирал, какой был пол, и повалился на него; черкес молча убирал и отбрасывал рухлядь. Спустя несколько минут я с жадностью принялся есть. Черкес дождался, когда я окончил свой скудный обед, взял кувшин и ушел. Положив под голову рваную свитку, я, не помню как, свалился и уснул. Сон мой был так крепок, что я не слышал, как бегали по мне крысы и обгрызали полы моего худого, засаленного кафтана.

В этом подвале пробыл я десять дней, а на одиннадцатый тот же черкес, рябой и широкоплечий, заковал меня и вывел во двор. Свежий горный воздух пахнул мне прямо в лицо и как будто опьянил меня; я покачнулся, черкес указал на валявшееся около сакли бревно; я сел на него. По двору прошла под чадрой черкешенка; проходя мимо меня, она отвернула слегка край своей чадры и взглянула на меня. Лицо ее было молодо и красиво. Вероятно, моя удрученность разжалобила ее: через минуту она вынесла большую кружку свежего кумыса и мягкую лепешку; ставя все это передо мной, она тихо проговорила:

— Кумыс свежий, ешь.

Я поблагодарил ее; она молча ушла в саклю; черкес широкоплечий сердито проводил ее глазами. Кумыс подкрепил меня, я сидел и спокойно выжидал своей участи; меня мучила мысль: «Что хотят они со мной сделать? Не готовят ли какие-нибудь новые пытки для меня?».

Раздался свист, затем — топот скачущей лошади, и скоро во двор въехал молодой, бравый черкес, в котором я тотчас узнал брата Уляши. Спрыгнув проворно с лошади и передав ее безобразной старухе, он подошел ко мне.

— А! Ты тут? Ну, что голову повесил? — сказал он грубо.

— Болен, умереть хочу, — ответил я.

— Зачем умирать? Моя сестра не умерла у твоего генерала, она краше солнца: стройна, как белая серна, а косы черны, как крылья горного орла. Нет краше ее во всей Кабарде; не один князь дал бы мне за нее большой калым; она — краса моей семьи, а он отнял ее у нас, он владеет ею. — Алек с силой ударил нагайкой по земле, так что попавшиеся под удар ее мелкие щепки отлетели далеко. — Пусть попомнит теперь ее брата, я опустошу его крепости, и наполню ямы целой Кабарды пленными гяурами. Вздумает прийти к нам за тобой — твоя голова, торчащая на палке, встретит его, а мое копье, данное мне Горным Духом, проколет его сердце.

Голос его то звучал, как медная труба, то понижался до шипящего шепота и оканчивался диким смехом.

— Разве ты не боишься своего Аллаха? — заговорил я. — Разве он позволяет убивать невинные жертвы; если твоя сестра попала к нам умирающая, ее спасли и потом окрестили, потому что ее никто не спрашивал, чем же тут виноваты те, которых ты берешь в плен и моришь в своих гнилых ямах? Чем виноват я? Ты стращаешь мою голову посадить на пику. Разве я окрестил ее или генерал хотел ее отнять у тебя? Приезжай ты раньше, до ее крещения, так отдали бы тебе, а теперь ты все равно убьешь ее.

— «Убьешь!» — передразнил он меня. — Поганый гяур! «Убьешь!» А неужели ее, поганую, как ты, принять в свою