Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Обнимая наблюдательным взором всю вышесказанную картину красот земли и неба, только в подобный момент может вылиться из уст поэта это восторженное восклицание:

Аллах ли там, среди пустыни,

Застывших волн воздвиг твердыни,

Притоны ангелам своим?

«Если здесь, — думалось мне, — так хорошо, то какие, еще более дивные картины должны скрываться в глубине этих гор?» — И какая-то таинственная сила влекла меня вдаль, в этот еще мало кому доступный Дагестан, к судьбе которого столько лет было приковано жадное внимание всей России и всей Европы. И я не противостоял объявшему меня влечению: на другой же день с отправлявшейся оказией солдат я переехал в укрепление Дашлагар, стоящее от Петровска верст на 25 или на 30, углубляясь в горы.

Когда я вышел утром прогуляться за укрепление — мы приехали в Дашлагар ночью — и взглянул на окружающую местность, позолоченную пурпуровыми лучами восходящего солнца, то не мог удержаться, чтобы не воскликнуть от удивления и восторга:

— Боже! Что за прелесть!

Местность была еще живописнее, горы выше, обрывы ужаснее, скалы угрюмее и поэтичнее.

Восхищаясь до упоения прелестями дикой красоты кавказской природы, я совершенно забыл о главной моей цели приезда — мне и в голову не приходило поступить куда-нибудь на службу. Проникнутый благоговейным удивлением к этой величавой и гордо-спокойной природе, люди со своей мизерной суетой, заботами показались мне мелочными и ничтожными. Я ни с кем не знакомился, ни у кого не бывал, никого не принимал, даже по возможности скрывался от всех, предпочитая сообществу людей необъятные, хотя и безгласные для других, но многоречивые для меня горы Кавказа. С самого раннего утра и до поздней ночи я взбирался на каменные хребты заоблачных гигантов, упиваясь еще неведомыми мне красотами природы, волновавшими мое юное воображение самым диким поэтическим бредом: то мне хотелось уподобиться Пушкину, Державину, Лермонтову, чтобы воспеть мерными и звучными стихами всю видимую мной величавую и мрачно-спокойную красоту гранитной местности, то являлась грешная мысль уподобиться царю Давиду, чтобы достойно возвеличать могущество Божие, так премудро сотворившее всё… Что делать?! Юность!.. Увлечение…

Не знаю, до чего бы дошел этот поэтический экстаз, если бы ему не помешал развиваться один непредвиденный и совершенно неожиданный случай. Дело случилось следующим образом: утром, в начале августа, с первыми лучами восходящего солнца я встал с моей постели, захватил наскоро с собой бумагу и карандаш, чтобы набросать еще несколько строк под влиянием утренних впечатлений, и, по обыкновению, отправился гулять за укрепление. Увлекаясь все более и более новыми видами, я взобрался на одну из отдаленных и самых высоких гор, на вершине которой я и расположился преспокойно, как у себя дома. Весело было мне видеть волнующиеся под моими ногами белые, как снег, облака, выше которых я был по крайней мере на полверсты; любуясь туманным морем, я провел на вершине горы весь день до самого вечера.

Солнце уже до половины диска погрузилось за горизонт и чуть-чуть позолотило каменную вершину горы, с которой я начал спускаться, вооруженный карандашом и тетрадкой бумаги. Подул легкий южный ветерок; в ущельях стало темнеть; мрак и туман сгущались быстро; я шел медленно, осторожно спускаясь по извилистой тропинке, ведущей к проселочной дороге. Вдруг из-за густого кустарника, раскинувшегося по обе стороны тропинки, с гиками бросились на меня три вооруженных человека, и последовавший затем удар тупым орудием в мою голову мгновенно лишил меня сознания.

Когда я опамятовался, то увидел себя уже перевешенным через седло на коленах сидящего верхом горца и скакавшего во весь карьер по каменному, довольно крутому откосу горы к какому-то глубокому и темному ущелью. Осмотревшись хорошенько и не видя остальных двух разбойников — товарищей влекущего меня горца, я вздумал было сопротивляться, но сверкнувший в руке довольно приличных размеров кинжал прямо над моим горлом лишил меня смелости вступить безоружному в ратоборство с вооруженным горцем; я покорился моей участи и, по-прежнему перевешенный через седло, лежал неподвижно, быстро увлекаемый цепким и неутомимым скакуном.

Двое других горцев, которые, как я думал прежде, или остались на прежнем месте в ожидании другой добычи, или же поехали в другой аул для новых нападений, скакали позади нас, перестреливаясь, как надо полагать, с пикетными казаками.

Мы въехали в ущелье, образовавшееся между двух огромных скал, вершины которых почти сходились вместе, образовывая собой страшную, чудовищного размера арку. Луна, закрытая до сих пор облаками, вдруг выплыла наружу и, заглянув в это угрюмо-безмолвное ущелье, осветила его бледно-фантастическим светом. Боже, что за ужас! Огромные камни, лепившиеся по гладким и отвесным стенам этого свода, как бы остановленные в своем падении словом волшебника, висели в воздухе, ежеминутно грозя рухнуть и раздавить дерзкого, осмелившегося нарушить его таинственную молчаливость.

В этом ущелье, под этими грозящими камнями всадник мой придержал своего запыхавшегося коня и, прислушиваясь внимательно к отдаленному топоту коней скакавших позади нас двух его товарищей, принялся внушать мне мимикой и довольно чувствительными тычками кнутовищем под бок, чтобы я переменил позу, то есть из висячего положения заставлял меня принять вертикальное. Я повиновался…

Лишь только я успел поместиться на самую холку лошади перед седлом моего чичероне (проводник, гид (ирон. — шутл.). — Изд.), как подъехали к нам и другие два горца, показывая один свою простреленную папаху, другой — простреленную левую руку, из которой фонтаном била кровь, окрашивая в пурпур белую одежду горца. Горец этот, после многих неудачных попыток остановить струившуюся кровь, обнажил свой кинжал и, отрезав им порядочный лоскут стеганного на вате бешмета, принялся с невозмутимым хладнокровием вкручивать эту тряпку в свою страшно зияющую рану, после чего кровь, действительно, остановилась. Окончив таким образом дело первой необходимости, горец шутливо старался обратить внимание своих товарищей на удачно сделанное им открытие унимать истекавшую из ран правоверных кровь.

Остальные два горца, следившие до сих пор с немым восторгом за хладнокровием и беспечностью, с которыми относился их товарищ к своей страшной ране, принялись одобрять его мужество каким-то мудреным прищелкиваньем языка. Воспев таким образом на непонятном для нас, смертных, языке этот подвиг нового Муция Сцеволы и перевязав по требованию раненого вкрученную затычку какой-то грязной тряпицей, они все трое в ряд поехали вон из этого зловещего ущелья на противоположную крутую гору. Тут я понял, что горцы миновали опасное для них место и что они находятся уже в своих владениях, потому что ехали не торопясь, разговаривали и смеялись между