Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

из спорящих сидел и преспокойно заряжал свой пистолет, из которого он только что выстрелил, другой, раненый, который стрелял в меня, лежал в самом ужасающем виде — распростертый на бурке, с окровавленной головой и обезображенным лицом. Пуля неуступчивого товарища раздробила ему череп. Выстрел был так страшно удачен, что куски мозга несчастного горца вместе с осколками черепной кости брызнули из головы на бурку.

Безмолвно сидевший до сих пор сребролюбивый флегмат-горец на треск двух последовавших один за другим выстрелов как-то медленно лениво оглянулся вполоборота. Его бесстрастное, до смешного апатичное лицо ничего не выражало. Он тихо, не торопясь, обвел глазами расстилавшееся пред ним пространство и, увидев своего злополучного товарища распростертым на земле с раздробленным черепом, вопросительно посмотрел на убийцу, указывая глазами на убитого. Эта равнодушная мимика до того была бесстрастна и в то же время смешна, что, если бы мое положение не было так грустно и безвыходно, то я бы, кажется, расхохотался во все горло. Взгляд флегмата так был сух и спокоен, что он, казалось, вовсе не удивился случившемуся и что это случившееся не представляет в его глазах ни малейшей важности. Оставаясь в той же спокойной позе и держа перед собой на ладонях награбленные с меня кольца и деньги, он медленно поводил глазами от убийцы к трупу убитого, как бы спрашивая: «Из-за чего-де, мол, это у вас вышло?…»

Убийца, заметив немой вопрос своего товарища, начал, по всей вероятности, доказывать справедливость своего поступка, потому что он долго говорил, по временам указывая на меня. Флегмат, по-видимому, соглашался с доводами убийцы; он раскрыл свой неизменно замкнутый рот и, кивая одобрительно головой товарищу, изобразил какую-то гримасу, несколько похожую на ленивую, принужденную улыбку.

Убийца еще что-то сказал, обращаясь к товарищу и указывая на убитого, после чего флегмат уложил наскоро свои драгоценности в кожаный мешочек, привязал его к поясу, встал, зевнул, потянулся, как человек, которому не дали выспаться, и пошел, медленно переваливаясь, к трупу обезображенного товарища. Убийца тоже встал. Затем, переговорив что-то между собой, они наклонились и начали раздевать убитого. Сняв с него все, начиная с оружия до белья, разделили это имущество на две доли, заметили две пули, бросили их в папаху и тряхнули жребий — которая доля кому достанется. После жребия товарищи взяли всякий свое приобретение, уложили его в переметные сумки и вернулись снова к убитому товарищу. Подойдя к нему, горцы обнажили кинжалы и начали наносить удары по лицу покойного. Обезобразив его таким образом до неузнаваемости, они взяли этот изможденный труп, один — за ноги, другой — за голову, и, дотащив до зияющей невдалеке гранитной трещины, раскачали и бросили его в пропасть. Через несколько мгновений из трещины взвилась пыль и послышался какой-то глухой гул, как бы подземное проклятие убийцам, посланное брошенным в пропасть горцем.

Минут через десять двое товарищей сидели уже у пылавшего огонька, жарили тонкие куски вяленой баранины и закусывали ею с таким спокойствием и аппетитом, как будто между ними ничего особенного не происходило.

Все это время я, объятый трепетом ужаса, стоял на одном месте и молча выжидал конца этой ужасной драмы.

В этот ужасный момент я вполне понял характер горцев, хотя мне первый раз в жизни довелось иметь с ними столкновение. Понял я также и то, что в ссоре их между собой нет нашей русской кулачной расправы, нет у них еврейского пустого многоглаголания; у них все делается немногословно, коротко, но ужасно. Понял я, наконец, и то, что каждое слово горца, сказанное им в виде угрозы или обещания, не пропадает бесследно, а оправдывается делом. Однако проницательность моя не принесла мне ничего утешительного. Напротив, я тут-то именно и почувствовал всю тяжесть моего безвыходного положения.

«Если они, — думал я, — способны поступать так со своим товарищем-правоверным, то какого милосердия должен ожидать от них я, иноверец, пленник, к племени которого они питают непримиримую, вековую вражду?»

Но раздумье мое вскоре было прервано.

— Иван! — закричал мне один из горцев. Это был убийца.

Я подошел к нему.

— Иван, хочет кушать? — спросил он меня ломаным русским языком, указывая при этом на толокно и на кусок жареной баранины.

Несмотря на все треволнения, которые я испытал и перечувствовал, несмотря на проведенную без сна ночь и крайнюю усталость, несмотря, наконец, на страшную боль только что полученной раны, из которой не переставала сочиться кровь, я страшно был голоден, и потому на первое приглашение горца я присел на корточки около толокна с бараниной и принялся есть.

Пока я утолял свой голод, горец полюбопытствовал взглянуть на мою рану. Рассмотрев ее с особым вниманием, он сорвал пучок травы, вытер ею струившуюся кровь и приложил к ней в ладонь величиной тряпку, пропитанную бараньим жиром.

— Иван башка урубить не надо, — сказал он, ласково похлопывая меня по плечу. — Иван отца деньги много. Твоя отца нам деньга дает, мы твоя отца — Иван даем, понимает? — спросил он, как-то лукаво прищуривая свой левый глаз.

Я утвердительно кивнул ему головой. Затем, окончив свой завтрак, я, усталый, изможденный и потрясенный до глубины души различными впечатлениями, повалился на траву и заснул, как говорится, сном перепуганного ребенка.

Между тем рана моя приняла воспалительное состояние. Со мной сделался сильный лихорадочный жар и бред. В этом горячечном полузабытьи мне снова представилась вся виденная мной наяву картина во всем ее потрясающем ужасе: направленное на меня дуло пистолета, разбитый в куски череп раненого горца, брызнувшие на траву окровавленные куски мозга, обезображенное кинжалами лицо, процесс погребения в пропасти убитого — все это представилось мне, сонному, целиком, во всей наготе варварства и бесчеловечья. Я содрогнулся и открыл глаза. Горцы, держа оседланных лошадей за повод, стояли уже совсем готовые и усердно будили меня энергичными пинками в бок. Они собрались в дорогу.

Около полудня мы оставили это ужасное место отдохновения. Горцы были чрезвычайно веселы и разговорчивы, они беспрестанно шутили и смеялись между собой. День стоял жаркий до нестерпимости. Ветра совсем не было. Мы, не торопясь, взбирались на большую отлогую гору. Я, закутавшись в волосяной половик, ехал верхом на лошади убитого горца.

Часа через три мы поднялись на самую вершину горы. Подул маленький ветерок, нежно лаская нас и наших вспотевших лошадей. Очутившись так высоко, я, несмотря на недавний ужас и отчаяние, как-то безотчетно повеселел и начал рассматривать расстилавшуюся у меня под ногами местность, доступную для глаза наблюдателя лишь с этой гигантской горы.