Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

въехали в аул. В постройках нижнего яруса, перед которыми мы ехали, меня поразила одна сакля, отличавшаяся от прочих как своей обширностью, вычурностью плана, так и характерной пестротой расписных украшений. Огромный земляной навес, обращенный к дороге, поддерживался четырьмя весьма неблагонадежными деревянными колонками. Пол под навесом был гладко смазан глиной и раскрашен в узор разными разводами. На стене, с наружной стороны, и на дверях, выходящих под навес из внутренних покоев сакли, виднелись разные арабские надписи, выполненные в самой затейливой форме. То были, как надо полагать, тексты из Алкорана или какие-нибудь более замечательные события из жизни пророка Магомеда, потому что спутники мои, взглянув на эти надписи, простерли свои длани, пошептали на них и благоговейно размахали этот молитвенный шепот по своим лицам, что обозначает у них скорую походную молитву.

Подъехав к этой сакле, горцы остановились и слезли со своих лошадей.

— Слезай! — сказал мне убийца-горец. — Это наибская сакля. Мы должны представить тебя наибу, а там увидим, что он прикажет нам относительно тебя. Только смотри насчет третьего нашего товарища — ни слова, если хочешь благополучно возвратиться к своим родителям.

Я опять принялся уверять их в моей скромности.

Получив еще раз от меня доказательства в твердости решения хранить тайну, горцы ввели меня под навес наибской сакли и, оставив меня там, пошли во внутренние покои наиба. Скоро дверь, в которую вошли горцы, опять отворилась и вышел убийца.

— Минай! — крикнул он кому-то.

На этот крик вскоре послышался страшный визг отворявшейся низенькой двери какого-то таинственного подземелья и оттуда показалась грязная рожа, сплошь обросшая густой, мочковатой бородой.

Взглянув на эту выглянувшую из подземелья рожу, вы не нашли бы в ней признаков человеческого существа, она походила скорее на физиономию страшного адского духа, вызванного заклинаниями чародея.

Субъект остановился на четвереньках над порогом своей лазейки и безмолвно начал метать сквозь сплошную рыжую бороденку свои серенькие с зеленоватым отливом глазки, переводя их поминутно то на меня, то на горца.

— Минай! — повторил горец. — Тебя зовет наиб, — сказал он по-русски.

Я догадался, что этот грязный, мохнорылый оборвыш, разительное подобие мышеловки, был русский. Я так обрадовался русскому имени, что, забывая отвратительную наружность Миная и первое произведенное им на меня отталкивающее впечатление, готов был броситься к нему на шею и приветствовать его, как самого искреннего и задушевного друга. Но Минай, вылезши из своей конуры и тщательно отряхнув свои невообразимые и ни к чему не применимые лохмотья, гордо прошел мимо меня к наибскому покою, неприязненно измеряя меня своими зеленоватыми глазками и самодовольно поглаживая свою клочковатую рыжую бороденку.

Долго оставались они все трое в наибской комнате. Наконец, дверь отворилась и вышел ко мне Минай. Он остановился предо мной, избоченясь как-то наперекосяк, и долго с каким-то таинственным и сосредоточенным вниманием рассматривал меня, как какое-нибудь животное, которое он намеревался купить.

— Вы русский? — спросил я Миная.

Он вместо ответа начал гневно и быстро измерять меня с головы до ног своими серенькими маленькими глазками.

— Вы русский? — повторил я более вкрадчивым голосом.

При этом втором вопросе губы Миная сложились под сплошной клочковатой бороденкой в какую-то презрительную гримасу. Серенькие с зеленоватым оттенком глазки его выражали страшное негодование, как будто он собирался крикнуть на меня: «Как ты, мол, смел заговорить со мной, сидя? Или ты думаешь, мол, что я здесь ничего не значу?!». Однако он ничего не сказал мне, а только метнул на меня еще раз своими маленькими глазками, выражающими какую-то угрозу, и ушел опять в наибскую комнату.

Спустя некоторое время Минай и двое горцев вышли от наиба. Горцы сели на своих лошадей и уехали, делая мне знак, похожий на угрозу. Я понял эти немые жесты как нельзя лучше: они напоминали мне о сохранении тайны убийства раненого горца.

После отъезда горцев Минай подошел ко мне и, взяв за руку, молча втолкнул и запер меня в одной из наибских комнат, двери которых, как я уже сказал, выходили под навес.

Очутившись в полутемной комнате, освещаемой двумя маленькими окошечками, затянутыми пузырями вместо стекол, я начал присматриваться к ее внутреннему украшению и меблировке. Первое, что я заметил, был камин, разумеется, далеко не такой камин, какие бывают в наших салонах. Это просто была сплетенная из мелких прутьев труба, смазанная с обеих сторон глиной и расписанная на мотив неразберихи охрой. Перед камином, на полу, смазанном глиной же, разостлана была какая-то из грубого волоса дерюга, очень похожая на мой бурнус (род женского пальто в XIX веке. — Изд.), в который я драпировался, как римский патриций в тогу.

Других принадлежностей для сиденья и лежанья ни на полу, ни около стен не было. Но зато потолок и сами стены этой комнаты представляли собой настоящий музей разных съедобных, кухонных и вообще хозяйственных принадлежностей. Все четыре стены, начиная с пола вплоть до самого потолка, почти сплошь были увешаны разными блюдечками, чашечками, тазиками, кувшинчиками, тарелками, ложками и прочими хозяйственными принадлежностями, которым нет числа. К потолочным перекладинам комнаты подвешены были разные мясные приготовления: тут висели засушенные бока баранины, говяжьи копченые колбасы, огромных размеров копченые бараньи курдюки, от древности поросшие зеленым мхом, как лапландские тундры. Оглядев все это, я сел на разостланную дерюгу против камина и начал мечтать о предстоящем свидании моем с наибом.

«Наиб, — думал я, — как местный начальник, должен быть человек образованный, развитой и, по всей вероятности, человеколюбивый и сострадательный; он ужаснется, когда увидит меня облаченным в этот ужасный волосяной половик, едва прикрывающий наготу моего истерзанного тела. А когда я расскажу ему подробно, как эти жестокие горцы обобрали меня и как они чуть не отрубили мой указательный палец из-за золотого перстня, то он, наверное, накажет грабителей и тиранов самым жестоким образом».

Мысль, что наиб заступится за меня, несколько ободрила и оживила во мне надежду на хороший исход и на некоторое улучшение настоящей моей обстановки. Я с нетерпением начал поглядывать на дверь сакли, ожидая с часу на час наибского появления.

Дверь действительно скоро отворилась и вошли в саклю два человека. Первым вошел Минай с зажженным ночником в руке. Второй был старик высокого роста, с окрашенной в коричневый цвет бородой, в длинной овчинной шубе без рукавов, с огромным до безобразия, овчинным же, шерстью наверх капюшоном. На голове его была остроконечная меховая шапочка, вроде монашеской скуфейки, босые ноги его, местами истрескавшиеся от частого мытья холодной водой, помещались в каких-то весьма замысловатых деревянных башмаках