Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ах ты, треклятая шушера! — закричал Минай. — Как ты смел обзывать меня, наибского переводчика, такими, значит, неподобными словами! Ты это что сказал мне, а? — продолжал орать Минай, приняв воинственную позу и подступая ко мне со сжатыми кулаками. Ты уговариваешь меня бежать с тобой в Рассею! Ах ты, пыль подколесная, гяур. Вот я пойду скажу наибу: он, мол, так и так, уговаривает меня бежать в Рассею. Награды, мол, там разные обещает мне.

Сказав это, он действительно пошел было к двери; но наиб, услыхавший, по всей вероятности, крик Миная, сам пришел в нашу саклю.

Минай начал что-то докладывать ему, сильно жестикулируя руками и бросая на меня свои злобные взгляды.

Придуманная Минаем клевета, должно быть, буквально передана была наибу, потому что он выслушал его, довольно внушительно погрозил мне пальцем и приказал заковать меня в кандалы и связать назад руки.

— Вот как мы здесь распоряжаемся вашим-то братом, — сказал Минай, исполняя приказание наиба, уже возвратившегося в свои внутренние покои. — Это ведь, брат, не в Рассее! Мы здесь не позволим никому сказать себе что-нибудь или что-нибудь такое… — ухмылялся Минай со злорадством, посматривая на мое унижение.

Видя, что узел моего несчастия запутывается все более и более, я не стал возражать властолюбивому Минаю. Да мне, говоря откровенно, было и не до него. Веревка, которой Минай так усердно затянул мои руки, резала невыносимо больно. Пальцы обеих рук затекли, надулись и побагровели, как стручковый перец: раны на них и на боку, не перевязанные ничем, приняли усиленно-воспалительное состояние; неуклюжие кандалы или, вернее, железные путы, опутывавшие мои ноги и немилосердно стянутые в локтевых сгибах руки, лишали меня всякой возможности лечь, чтобы хоть несколько успокоиться и отдохнуть физически. Я попробовал было сидя прислониться к стене сакли, чтобы вздремнуть хотя немного, но боль от веревки и ран до того была сильна, что, несмотря на мою усталость и изнурение, благотворный сон не являлся ко мне. Так я, невыносимо страдая, промучился всю ночь до самого рассвета.

Минай спал безмятежно. Правда, по временам и он просыпался, но это делалось только для того, чтобы взглянуть и полюбоваться на мои страдания. Проснется, посмотрит на меня, улыбнется, самодовольно крякнет, повернувшись на другой бок, захрапит самым заманчивым, располагающим ко сну храпом. Мне казалось, что и во сне он рассуждал о том же: как в недавнем прошлом дубасили его вдоль и поперек гяуры, русские «охвицеры», и как он в настоящее время получил власть не только дубасить русского гяура, но даже и убить его совершенно безнаказанно.

Утром, когда стало рассветать, я услышал какой-то неопределенный шум и унылое завыванье нескольких мужских голосов. Минай встал, отворил дверь и вышел, оставив ее отворенной. Свет, утренний свежий воздух наполнили мою временную тюрьму и несколько ободрили меня. Я встал и вышел под навес. Солнце уже взошло и ярко золотило угрюмые глыбы гор, отражаясь различными огнями в их кремнистых осколках. Мир и тишина царствовали во всей природе.

Только хлопотливые перепелки нарушали утреннюю тишину своими беспрестанными перекликаньями. Утро было тихое, счастливое и веселое для всего живущего в природе. Даже угрюмые, изборожденные трещинами, как морщинистые лица вековых старцев, каменные утесы и те, облитые горячими золотыми лучами солнца, казались как-то весело улыбающимися. В это прелестное утро в среде всего окружающего, счастливого и веселого только я один, отверженец счастья, невыносимо страдал физически и душевно. Между тем топот лошадей и звуки завыванья приближались к наибской сакле все ближе и ближе. Наконец, из-за угла одного строения показался верхом на лошади старик в длинном белом балахоне, в белой же решетообразной чалме, с выпущенным на спину длинным концом кисеи.

Позади него ехали, по два в ряд, десять человек горцев в своих национальных костюмах; увешанные дорогим, сплошь в серебро оправленным оружием. Ехавший впереди старик затягивал протяжно своим старческим дрожащим голосом: «Ляиляга-иллялла» (нет Бога, кроме Бога). Вслед за стариком то же самое повторяли нараспев и молодые горцы. Старик, подъехав к наибской сакле, остановился и, не слезая с лошади, продолжал распевать все одно и то же. Остальные горцы, не нарушая своего порядка, тоже остановились и вторили ему.

Этот старик, как я узнал впоследствии, был сугратлинский кади, то есть высшая инстанция шариатного муллы, называемого дибирем. Молодые горцы были наибскими мюридами-нукерами, которые должны были сопровождать его всюду, куда бы он ни поехал.

Вышесказанный кади, теперь дряхлый, полуразрушившийся старик, был, как говорят, в молодости страшным разбойником. Он пригвоздил к Сугратлинской мечети, в виде трофея, восемнадцать рук людей, убитых им в разных схватках с неприятелем. Это, любезное для всех горцев, истребление гяуров дало кади право заслужить от своих одноаульцев титул «баркатавчи», то есть благодатный человек, и пользоваться вполне заслуженным уважением имама Шамувиля (Шамувиль — правильное имя Шамиля, так как оно взято от еврейского — Шамуил).

Однообразное пение продолжалось довольно долго, но наиб все еще не выходил. Наконец, дверь наибской комнаты отворилась и он вышел в сопровождении молодых жен и полдюжины полунагого малолетнего своего потомства. На нем был обыкновенный черкесский костюм, ничем не отличавшийся от прочих горских костюмов, только две золотые бляхи на плечах и желтая чалма на шапке отличали его наибское достоинство. Минай подвел ему оседланную лошадь. Наиб сел и, приказав тому же Минаю расковать и развязать мне руки, начал приветствовать рукопожатием все еще распевавшего кади и мюридов-нукеров.

Окончив обычные приветствия, наиб рядом с благодатным кади поехали вперед, нукеры двинулись вслед за ними, а я должен был пешком следовать по пятам нукеров. Относительно моего гардероба перемены никакой не последовало. Тот же волосяной половик, накинутый на голые плечи, отчаянно трепался из стороны в сторону. Босые ноги скоро возвестили мне, что кавказские дороги, сплошь усеянные кремнистыми осколками, несравненно хуже тех мягких ковров, к которым они когда-то прикасались. Но я, не желая раздражать наиба, не обращал ни малейшего внимания ни на страшную боль, ни на образовавшиеся уже на ногах раны; я бодро шел и ни на шаг не отставал от конного отряда.

После трех- или четырехчасового пути мы достигли одной цветущей площадки, перерезанной местах в трех небольшими ручейками, образовавшимися от горных водопадов.

Наиб распорядился сделать на этой площадке привал, чтобы покормить лошадей и совершить предполуденную молитву (как-базе — буквально «творить молитву»).

Расседлав лошадей, стреножили их и пустили на