Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Я ободрился. Жизнь сделалась мне мила по-прежнему. Я воскрес надеждой и проклинал уже свое недавнее малодушие и упорную жажду смерти, которая казалась мне в эту минуту ужасной. Такие крутые перевороты могут происходить с человеком только в лета его ранней юности.

О юность золотая! Тебя приветствую, блаженная минувшая пора; пора невинности, надежд и упований; пора горячей веры в провидение; пора райского простодушия, незлобия и братской любви к ближнему, чистосердечно прощающая врагу, смертельно обидевшему тебя.

Солнце совсем уже закатилось, наступил тихий и теплый вечер. Взошла полная и блестящая луна, как Божий лик, взирающий на землю. Небо усеялось звездами. Я взглянул на окружающую местность — все было прекрасно и поэтично, все жило чудной жизнью и манило жить.

Упиваясь этой чудной, стройной и невыразимо обаятельной гармонией ночи, божественные аккорды которой не замедлили проникнуть в мою молодую и впечатлительную душу, в этот чудный момент я снова встрепенулся, я ожил, я позабыл о своей тяжкой неволе; юная кровь заволновалась во мне и запросила страстной и кипучей жизни.

Скромный и таинственный свет луны, мерное стрекотанье кузнечика, грозный и мятежный гул потока шептали мне сладкие, чудно-обаятельные речи о любви и жизни; и я слушал их с воодушевленным восторгом и слушал бы их вечно…

— Иван, курсак пропал? (Иван, желудок страдает голодом?) — сказал мне один из мюридов-нукеров, вдруг вышедший из наибской палатки. — На! Наиб чурек давал — кушай.

Как я ни был настроен на поэтический лад, однако при виде этого прозаического, но жизненного продукта в виде и форме кукурузных чуреков я быстро спустился с поэтической высоты на землю, с не меньшим воодушевлением принялся подкреплять свои физические силы этим первобытным горским хлебом.

Ночь прошла, наступило утро. Перед восходом солнца раздались заунывные голоса мулл, призывающие правоверных на утреннюю молитву. Шамилевский лагерь проснулся, все забегали, засуетились, как муравьи. Медные кувшинчики застучали, вода заплескалась, покрывая руки и ноги правоверных перед предстоящей молитвой. Там и сям образовались группы молящихся горцев, умильно и набожно вздымавших руки к небу. Наконец взошло солнце и наступил день со всей его суетой и хлопотливостью. Съехавшиеся старейшины, алимы (ученые), особы, облеченные светской и духовной властью, увенчанные разноцветными чалмами по рангу и достоинству, — все пошли к шамилевскому шатру для заседания. Сугратлинский наиб тоже ушел в сопровождении благодатного кади.

Я остался у палатки и стал ждать с нетерпением, что вот-вот придет посланный и позовет меня к Шамилю. Время, между тем, шло, а посланного за мной все не было.

К полудню этого дня жара сделалась невыносимой. На небе ни одного облачка, ветра совсем не было; воздух был зноен и удушлив. Земля, раскаленная почти прямыми лучами солнца, дышала нестерпимой жарой и одуряющими испарениями. Я, как искалеченный физически, сидел на одном месте, занимаясь врачеваньем своих израненных и распухших до безобразия ног. Медикаментами этого оригинального лечения служила мне сырая трава, которую я рвал около себя. Брал, например, наудачу разные листочки, смачивал их слюной и прикладывал их к разболевшимся ранам в полной уверенности, что это послужит мне целительным лекарством.

Занимаясь врачевательством своих ног и сосредоточив все внимание на выборе целительных, по моему мнению, листочков, я и не заметил, как подошли ко мне два неизвестных мне человека. Они, по-видимому, давно уже стояли около меня и любовались моим оригинальным врачевательством, молча следя за всеми моими приемами.

— Ишь, как изувечили мальчишку-то, проклятые нехристи, — наконец раздался голос сзади меня.

Я оглянулся. Предо мной стояли неизвестные мне люди, одетые так же, как и горцы; лица их, опушенные густыми русыми бородками, показались мне добрыми и открытыми; их серо-голубоватые глаза, вовсе не похожие на глаза всех виденных мной горцев, смотрели на меня ласково, добродушно и приветливо… Гримасы, которые они скорчили при виде моих ног, рук и сизо-багровых плеч, принявших этот оттенок вследствие внушительно-поощрительных мер моего проводника-горца и красовавшихся на виду по милости неудобоприменимого покроя моего волосяного половика-бурнуса, выражали неподдельное участие и сострадание их к моему далеко незавидному положению.

— Ты русский, что ли, будешь, земляк? — спросил меня один из пришедших.

— Русский! — ответил я.

— Как же это ты, несчастный, попал в плен-то к ним, к анафемам? — продолжал он.

Я рассказал ему.

— Отец-то с матерью есть, поди чай?

Я отвечал утвердительно.

— А далеко они отселева?

— Тысячи две будет, — отвечал я.

— Фью, фью, фью, — просвистели они оба, простодушно покачивая головами.

— Экой ты, какой горемыка, право и одежонку-то всю ободрали с тебя, нехристи треклятые.

— До одежонки ли тут, — сказал второй мужчина. — Шкуры-то евоной не оставили как следует. Глянь-ка ты, — обратился он к своему товарищу, с состраданием указывая ему на мои ноги и плечи.

— Что и говорить, аспид-народ, — сказал тот, как-то отчаянно махнув рукой по воздуху.

— Никакой, тоись, жалости нет… Будь взрослый, будь вьюноша — все едино. Экой народец, Господи! — продолжал возмущаться второй мужчина.

— Поди-ко, Сенька, — обратился первый к своему товарищу, — спроси этих антихристов-то, коли ежели препятствия, значит, никакого не будет, так мы, тово, распорядимся…

Сенька пошел в наибскую палатку.

— Нет препятствия никакого, — сказал Сенька, выходя из наибской палатки.

— Ну, так ты, братишка, сбегай туда, к нам, возьми из моего мешка что нужно, да и улепетывай скорее сюда.

Сенька побежал к пушкам, стоявшим позади шамилевского шатра.

— Вы русский? — спросил я в свою очередь оставшегося со мной собеседника.

— Да, русский… Из солдат, значит… а по прозвищу Курский.

— Вы, верно, также в плен попали к ним?

— Нет. По глупости, мы с Сенькой сами пришли… Перебежчики, значит, — сказал он застенчиво, как бы конфузясь своего поступка.

— Между крещеными людьми жить было худо, — продолжал он, — так пошли к нехристи искать лучшего. А уж какое житье нашему брату у этих головорезов; да делать-то нечего — терпишь, потому, значит, сделав дурной поступок перед начальством, так и назад-то вернуться нашему брату жутко.

Возвратился Сенька, держа в одной руке кувшин с водой, в другой — узел белья.

— Ну вот спасибо, Сеня, — сказал Курский, обращаясь к пришедшему товарищу: — насчет воды-то я и позабыл было; хорошо, что ты догадался. Давай-ка, брат, прихолим да приободрим немного парня-то. Видишь ты, братец мой, как эти окаянные-то изувечили да искалечили его, на человека не стал походить — аки зверь какой.

«Хорош комплимент, — подумал я про себя, — да, верно, хороша ж наружность-то моя,