Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Нут-ка, земляк, сбрось с себя эту дерюгу-то, мы тебя вымоем, — сказал Курский, обращаясь ко мне.

Я повиновался.

Сенька нарвал травы, свернул ее в большой пучок, пропитал его водой и, употребляя его вместо мочалки, принялся с каким-то болезненным содроганием вытирать мое окровавленное тело. Затем он нагнулся к Курскому и шепнул ему что-то на ухо.

— Неужто? — спросил Курский изменившимся голосом.

— Ей-богу! — подтвердил Сенька.

— От кого же ты слышал?

— От шамилевского переводчика, Шах-Аббаза.

Курский задумался.

— От кого же он узнал? — спросил опять Курский, помолчав немного.

— Сам Шамиль, слышь, сказал.

— Верь ты этому ненавистнику рода христианского. Поди, чай, сам от себя плетет, ради одной ненависти.

— Нет, это верно. Я и от других слышал то же самое, — уверял Сенька.

— Ну что ж, верно его судьба такая беспощадная. А об этом жалеть нечего, — сказал Курский, тяжело вздыхая и указывая глазами на узел белья. — Все-таки христианская душа… за что-нибудь да Бог зачтет нам с тобой. Нагрешили-то, чай, немало… авось помолится за нас.

При этом загадочном разговоре Курского с Сенькой мной овладело какое-то невольное подозрение и предчувствие чего-то страшного и недоброго.

— О ком это вы говорите? — спросил я Курского.

— Один наш товарищ набедил дюже, так вот Сенька говорит, что Шамиль хочет строго наказать его за это, — ответил мне Курский уклончиво.

Как ни печальна была физиономия Курского во время его разговора со мной, но слова его были так правдоподобны и естественны, что всякое подозрение мое разлетелось, как пыль, и я опять повеселел, твердо уповая на милость Шамиля.

— Ну вот, ты и молодцом теперь стал, — сказал Курский, окончив мой гардероб и причесывая сбившиеся в колтун мои мокрые волосы.

Раны мои на руках и ногах были тщательно промыты и перевязаны курдючным салом, которое мягчило и живило их. После этого я, действительно, как предсказал Курский, совершенно повеселел и приободрился.

— Прощай, земляк, — сказал мне Курский, собираясь уйти. — Сенька вот будет носить тебе кушанье. Я, чай, эти собаки вовсе не кормят тебя… Не унывай! Бог милостив, — сказал Курский с каким-то особенным ударением на последнем слове.

Товарищи ушли.

Я, обласканный, облагодетельствованный этими простыми, но добрыми и великодушными людьми, остался с самыми розовыми надеждами на будущее.

«Вот что значит быть христианином, — думал я про Курского и Сеньку. — Вот они вовсе не образованные люди. Я думаю, они знают-то не более двух-трех самых простых молитв, да и тем научились от своих тятек и мамок, таких же простых, таких же безграмотных, но таких же человеколюбивых и сострадательных христиан. Судя по этому, как не признать великую и неотразимую силу в слове пострадавшего за любовь и правду Богочеловека, если эта малая частица познаний Христова ученья, какой обладают Курский и Сенька, да и та запавшая на их невозделанную душевную почву как бы мимоходом, производит такой обильный плод сострадания и человеколюбия к своему ближнему. После этого какой же великой душой, проникнутой всеобъемлющей любовью к ближнему, должны обладать те из христиан, которые более знакомы с Христовым ученьем и которые посвятили себя во всем подражать ему… Да! — думал я. — Ни одна религия, кроме христианской, такой добродетели не учит, и всех менее магометанская».

Рассудив таким образом, что я последователь и сопричастник Того, Кто весь был любовь и правда, Того, Кто за любовь и правду безропотно пострадал и умер от тех же, кому он проповедовал одну любовь и истину, наконец, Того, Кто был настолько кроток к незлобив, Который великодушно простил своим мучителям и призвал их во спасение, простил в душе всем моим тиранам, позабыл все претерпленное мной от них и сделался тверд, спокоен и бесстрашен ко всем могущим произойти со мной несчастьям.

«Его бы не прогневить, — думал я. — Кто учил любви и истине, а последнее ничто не страшно».

Дни, между тем, проходили за днями, а я оставался все в том же неизвестном положении.

Шамиль не требовал меня.

Сначала эта долгая неизвестность моей будущности поколебала было мою детскую твердость и веру в Провидение, но потом, утешая сам себя светлыми надеждами, я снова почти уверился в благоприятном исходе шамилевского на меня воззрения. Затем, чувствуя себя бодрым и способным к некоторой деятельности, чем несколько дней тому назад, я начал разведывать, частью от русских беглых солдат, с которыми Курский познакомил меня, частью от горцев, знающих по-русски, о цели и причине столь экстренного и столь важного совещания Шамиля со своими избранными.

После многих осторожных расспросов мне удалось узнать, что это совещание произошло вследствие возникшего соперничества с Шамилем некоего Кебид-Магомы по поводу присвоения первым имамского титула!

Конечно, собранные на этот раз сведения были далеко не удовлетворительны, но я дополнил их впоследствии, когда изучил горский язык и сделался между горцами как бы своим человеком.

Вот что я узнал в этот период времени.

Кебид-Магома, соперник Шамиля и претендент на титул имамства, был кровный горец, уроженец аула Телетли. Родители его, как и все горцы, не алимы (ученые) и не облеченные никакой властью, были самыми обыкновенными людьми, то есть незнатными и небогатыми. На двенадцатом году от роду Кебид-Магома после подготовительного чтения Алкорана не хотел ограничиться этими скудными познаниями и поступил в мечеть муталимом (студентом).

Я должен заметить, что горское да и вообще магометанское учащееся юношество с азбуки переходит прямо к чтению Алкорана, который они зубрят наизусть под руководством столь же малосведущего педагога. Это машинальное зубрение Алкорана не приносит в умственном развитии юношеству решительно никакой пользы, потому что они, читая его тексты, не понимают ни одного слова. На этом по большей части и останавливается воспитание магометанских детей. Даже сами педагоги большей частью не знают ничего, кроме чтения Алкорана, да и тот, читая, понимают столько же, сколько их ученики, потому что он писан на арабском языке, а большинство педагогов этого сорта его вовсе не изучали.

Что же касается муталимов, то эти, как бы посвятившие себя наукам, поселяются в мечетях, где они под руководством нескольких ученых мулл и эфенди изучают арабский язык, толкование Алкорана, основные догматы религии, чудеса пророка Магомеда, блаженство правоверных душ в загробной жизни и другие, больно серьезные науки. Это образование, несмотря на его серьезную сторону, горскому юношеству ровно ничего не стоит. Они, то есть муталимы, поселяются в мечетях на всем готовом, кроме одежды, так как всякий правоверный вносит ежегодно в мечеть натурой и деньгами от своих прибылей известную часть