Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Вся окружающая местность, насколько я мог окинуть глазами, показалась мне дика и пустынна, как в первый день ее творенья: та же хаотическая красота и художественное безобразие, та же девственная дикость и бесподобновеличественный беспорядок, та же угрюмая и неприветливо-гордая местность, не признававшая над собой владычества царящего везде человека. Нигде не было видно ни одного зеленого кусточка. Высокие, зубчатые горы, сжигаемые палящим солнцем, были обнажены и сплошь каменисты. Глубокие ущелья, где роются гремучие потоки мощных вод, темны и мрачны, как могила. Эта девственная и вместе с тем безжизненная местность наводит на человека невольную тоску и уныние, настраивая воображение его на безотрадные картины бесприютности, одиночества и беспомощности. С подобной местностью могут примириться только отверженцы человечества, бесприютные скитальцы, отшельники, пустынножители, навсегда покончившие все расчеты с остальным миром, полным соблазна и прелестей.

— Иван! — закричал один из горцев, прерывая мое поэтическое настроение.

Я оглянулся. Ко мне подъехал убийца-горец и указал мне рукой вдаль. Я посмотрел по направлению руки и увидел, что слева, на довольно большом расстоянии от нас, около отвесной каменной скалы показалась черная масса построек, как гигантское гнездо ласточки, лепившихся одной стороной к гранитному обрыву.

— Это аул Сугратли, — подсказал мне горец. — Там живет наиб Талхик (наиб — начальник округа, Талхик — имя собственное наиба). Мы должны представить тебя ему, — добавил горец, махнув рукой по направлению аула.

Гора, на которую мы взобрались и с которой должны были теперь спускаться к аулу Сугратли, имела эту сторону более отлогой, нежели подъем, а потому мы спускались по ней легко и довольно быстро. По временам попадались нам навстречу конные и пешие горцы. Горцы эти, после обычного между ними при встречах «селяма», останавливались, поздравляли героев с богатой добычей, рассматривали меня, как какую-нибудь вещицу и, пожелав им хорошего выкупа за меня, проезжали мимо.

Верст за семь или за восемь не доезжая до Сугратли, оба горца поравнялись со мной и поехали рядом.

— Ты знаешь, за что я убил своего товарища? — спросил меня как-то неожиданно убийца-горец ломаным русским языком.

(Я нахожу нужным избегать буквального уродования русских слов горцами во время их разговора со мной. Полагаю, что это затруднило бы только читателя. А потому я отныне буду выражать все слова их, относящиеся ко мне или к лицу постороннему, правильным русским языком.)

— Нет, — сказал я. — Не знаю.

— Этот человек хотел убить тебя, а я ему не дал — вот мы с ним и поссорились, — сказал он. — Ты мне очень понравился… мне стало жалко тебя, я и заступился. Да к тому же, — добавил он, — судя по твоим кольцам и одежде, ты должен быть сыном весьма хороших родителей, за тебя, за живого, можно взять порядочный выкуп…

«Политика, хотя и дикая, но, как видно, она и здесь имеет свое место, — подумал я. — Но послушаем дальше, ведь к чему-нибудь да ведет же это предисловие». Я не ошибся.

— Тебе ведь, без сомнения, хочется возвратиться опять к своим родителям? — продолжал убийца вкрадчивым голосом.

— Да, желал бы, даже и очень, — сказал я со вздохом.

— Хорошо. Я возвращу тебя твоим родителям. Об одном предупреждаю тебя: если ты хочешь увидеться с ними, ты не должен говорить никому о случившемся несчастии с нашим товарищем. Его убил казак, а не я. Понимаешь? Труп убитого остался там, мы только успели спасти его лошадь. Понимаешь? Так и говори всем, кто будет тебя спрашивать, — сказал он, посматривая на меня с затаенным недоверием.

— Никому не скажу, — уверял я, чувствуя на себе его недоверчиво-грозный или, вернее, угрожающий взгляд, от которого у меня екнуло сердце.

— Оно, положим, заставить молчать тебя очень легко, если это понадобится, — сказал он, еще подозрительнее посмотрев на меня, и, обратившись к своему товарищу, начал переговаривать с ним.

— Вот видишь ли ты, — обратился он снова ко мне, вынимая свой огромный с кровяными пятнами кинжал и просовывая его под мое плечо. — Видишь ли, насквозь проходит. Одного удара в грудь достаточно бы было, чтобы ты никому ничего не сказал. Но я думаю, ты и так никому не скажешь. В таком случае, зачем убивать. Лучше взять за тебя хороший выкуп.

Холодная сталь кинжала, коснувшаяся моего обнаженного тела, по которому пробежала дрожь, как от электрического сотрясения, внушила мне самый верный, самый прочный обет молчания. Я начал клясться и божиться, что не только добровольно, но даже под смертельной пыткой не вырвут у меня этой заповедной тайны.

— Хорошо! — сказал он, одобрительно похлопав меня по плечу. — В таком случае ты жив и невредим возвратишься к своим родителям.

Все это время, пока убийца примерял свой кинжал, уверяя, что тот пройдет насквозь мое туловище, пока торговался и внушал мне обет молчания, флегмат-горец, со своей апатичной улыбкой, с уродливо искривившимся ртом упорно смотрел на меня и беспрестанно кивал головой, как бы желая пояснить мне, что все сказанное его товарищем суть непреложная правда и что угрозы его не есть празднословие, а весьма легко осуществимы на деле. Нужно ли говорить, что после той ужасной драмы, которой я был свидетелем, эта немая мимика флегмата относительно угроз его товарища для меня понятна была как нельзя лучше. Я принялся снова уверять убийцу, что заповедь его для меня священна, что тайна эта умрет вместе со мной. Горцы, по-видимому, уверовали в мои обещания, и мы поехали дальше.

Солнце спустилось уже довольно низко, когда мы приблизились к аулу Сугратли, где имел свою постоянную резиденцию наиб Талхик. Подъезжая ближе, я начал рассматривать архитектуру этого поистине оригинального людского жилища.

Представьте себе высокую, едва пологую каменную стену, у подножия которой, лепясь одной стороной к этой стене, стоят в семь или восемь рядов сложенные из грубого, вовсе не обделанного плитняка сакли. Нижний ряд построек образует своими плоскими, усыпанными землей и щебнем крышами довольно ровную общую площадку. На этой площадке сооружаются новые постройки, примыкая также к стене обрыва. Второй ярус саклей строится уже не в восемь рядов, а только в семь, причем оставляют к стене снаружи край нижнего яруса, который образует собой огромную ступеньку; при этом не забывают проводить и пути сообщения верхнего этажа с нижним и обратно как для пешего, так и для конного. Второй ярус постройки заканчивается также общей площадкой усыпанных землей и щебнем крыш, на которой воздвигается третий ярус построек, с теми же условиями, как и два предыдущих яруса. Пути сообщения проведены у них по всему аулу в виде темных коридорчиков, по которым горцы беспрепятственно ходят и ездят.

Мы