Тунка - Денис Владимирович Гербер

пятно размером с блюдце. «Кто-то из хлопцев меня спас!» – успел ошалело подумать Жгибесов, и тут же его сбили с ног. Тыкульча пытался отобрать ружьё. Жгибесов навалился, грудью прижимая оружие к земле. Он ожидал удара ножом в спину, но, видимо, Тыкульча не посмел. Жгибесова схватили за плечо и отбросили в сторону. Он получил такой пинок по затылку, что на мгновенье вернулся в детство, услышав басистый голос отца: «…не захочешь внимать мне – прибавлю ударов всемеро за грехи твои».

Снова раздались выстрелы – некоторые совсем рядом, оглушительные. Жгибесов, немного придя в себя, нащупал на земле пальму застреленного тынгуза. Он ухватился за древко, перевернулся на спину и не глядя махнул перед собой. А потом сердце остановилось от восторга пополам с ужасом. Тыкульча стоял над ним с ружьём в руках, а из-под подбородка хлестала кровь. Жгибесов рассёк ему горло едва ли не случайным взмахом пальмы. Несколько мгновений тынгуз покачивался, склонившись, точно разбирался, как ему быть с ружьём, затем бухнулся на колени, повалился на бок.

Вокруг стояла суета, шум, крики. Олени в страхе разбегались, сшибая воткнутые вокруг костров палки, прыгая через огонь, переворачивая котлы, налетая на людей. Хлопцы вторгались в стойбище с леса. Одни целились в бегущих тынгузов, стреляли, другие заряжали ружья. Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша, сноровистые, как демоны, скакали со сверкающими в руках ножами. Один только Щепетильник стоял спиной к Жгибесову. Сначала десятнику показалось, что тот прячет что-то себе за пазуху. Потом Щепетильника развернуло, и стало видно торчащую из живота стрелу, которую старый казак тщился вынуть.

Жгибесов огляделся, увидел между чумов тынгуза с луком, поднял своё ружьё, нацелился и стрельнул. Тынгуз, высоко подкинув лук, упал.

В голове Жгибесова снова зазвучал отцовский голос. Что-то после удара в затылок с ним сделалось такое, отчего казалось, что папаша мыслит вместо него. И мыслит страшно, ветхозаветно: «…в городах тех народов не оставляй в живых ни одной души, дабы они не научили делать такие же мерзости, какие делают для своих богов…» Откуда это, Жгибесов и сам не помнил. Но знал, что награбленные серебро и золото нужно положить в будущую храмовую сокровищницу – так же, как было велено Иисусом Навином при взятии Иерихона.

Под чьим-то ударом взвизгнула и затихла собака. С воплями каталась по земле горящая тынгузска. Несколько чумов развалились. Повсюду лежали убитые. Одинец и Бажен стреляли по бегущим к реке аборигенам. Царило какое-то необыкновенное священное безумие – такое, которое, как подумалось Жгибесову, происходило много раз. И снова происходит, теперь уже с ним. И будет происходить впредь.

– Порази жителей города острием меча, предай заклятию его и вся в нём! – закричал он прочитанное в детстве и, казалось бы, забытое. – Собери на середину площади и сожги всё огнём!

Он направил ружьё на сидящую у дерева тынгузску, нажал на крючок, но ружьё не выстрелило – он ведь и не подумал его зарядить. Да и девка у дерева оказалась уже мёртвой.

– Эй, командир, что за проповедь? – одёрнул Жгибесова подбежавший Васька Кривой-колпак. – Чего это ты?

«Чего это я?! – хотел было крикнуть Жгибесов. – Кто стрелять по всем подряд начал?» Вместо этого он словно чужим ртом сказал:

– Соберите всех мертвецов. Скидайте в один чум. Обложим берестой, всей дрянью, что может гореть. И подожжём. В случае чего скажем: чумными были.

Васька Кривой-колпак вытаращил глаза, но кивнул.

– А если живой кто?

– Никого не осталось! – твёрдо сказал Жгибесов. – Уяснил? Иначе и нам доброй жизни не видать.

– Они же на тебя первыми кинулись. На деле мы правы – тебя защищали.

– На деле правы, а на дыбе виноваты.

– А мальчишка?

– Оставьте его тут, пусть дрыхнет. Или подыхает.

Из чума неторопливо вышел Стёпка Вавило, а за ним и Стрелка, в ужасе прижимающая ладонью рот. Вавило изумлённо огляделся и хотел было улыбнуться, но не хватило усилий.

– Тут такое, Афанасий… Нашёл я камушки эти. Талисманы языческие. Но это не золото.

Вавило протянул Жгибесову два многогранных камня светло-жёлтого цвета. Камни сверкали и переливались на солнце. Тут и там были заметны многочисленные полоски-штришки.

– Дрянь какая-то медная? – предположил Васька Кривой-колпак.

Жгибесов взвесил камни на ладонях. Затем ударил ими друг от друга, высек искры.

– Нет, не медь, – сказал он и усмехнулся. – Это пирит, огненный камень. Как я сразу не догадался? Камень солнца!.. Его как кремень и кресало используют.

– Золото дураков, – досадливо подтвердил Вавило.

Тропа вела по камням и песку в русле пересохшего ручья. Спотыкаясь, Вэрдэ шагал в сторону Несущей воронки реки. Ничего, кроме одежды, у него не осталось. Нож с пояса пропал, медную фигурку медведя забрала ушедшая с оросами Стрелка. Даже в голове и на сердце было пусто – только печаль. Не та детская печаль, что ненадолго сдавит горло и отпустит, а какое-то старое, основательное чувство, будто бы доставшееся от предшественника – самому того и за всю жизнь не накопить.

Где-то на берегу Несущей воронки реки должен был находиться тайник, в котором Уняни прячет лодку. Точного места Вэрдэ не помнил. Найдёт – просто поплывёт вниз. Не важно, куда – к оросам или сразу в объятия Харги. Главное, подальше от стойбища у падунов.

От жажды язык прирос к нёбу. Даже влажный утренний воздух до боли скоблил глотку. Вэрдэ поднялся на обросший ельником бугор, огляделся. По всей видимости, Несущая воронки река находилась неподалёку, за лесом на юго-западе. Он оставил пересохший ручей и пошёл к реке напрямик, через поле, изрытое сусликовыми норами. Из-под ног во все стороны, как брызги, разлетались кузнечики. Уже на подходе к лесу Вэрдэ спустился в небольшую низину, и под ногами захлюпало. Он присел и собирал ладонями сочащуюся в траве воду.

Выпитая вода пробудила дурные воспоминания. Сначала возникла ужасная расправа над Бусурманом (неужели оросы убивают стариков ради забавы, ради спора? Хотя Стрелка пояснила: «задолго до этого Бусурмана убила дурная вода»), затем самое страшное – схватка на урикит. Нет, не схватка – побоище, истребление всего рода. Дёнун, Отани, Бэркенча, Агдыкак, Епкачан, Хеладан, их семьи – теперь никого не стало, все мертвы. А умереть должен был только Тыкульча.

Сейчас всё напоминало дурной сон. Оно и было таким, ведь Вэрдэ видел происходящее урывками сквозь помутнение от дурной воды. Первый раз он очнулся на подходе к стойбищу – его растолкали и велели подтвердить: туда ли прибыли? Он заметил чумы и понял, что род съехался на многолюдство. Второй раз ненадолго пришёл в себя от выстрелов. Приоткрыл глаза, увидел