Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Не серчай! От чистого сердца. Я ведь всяких монахов видал. Иные не только парились, так ещё и бражкой соки в теле восполняли.

– А ты меня не ровняй со всякими. Расскажи лучше, что творится у тебя?

Приказчик Черепанов широко улыбнулся, но взгляд его остался твёрд и спокоен. «Этот и на исповеди сбрехает», – подумал Никодим. Знал он такой взгляд. И печать такую на лице видал. То печать человека, сгубившего много душ. И следующую душу сгубит без зазрения совести, если носитель этой души на пути встанет.

– Так сразу и рассказать? – хмыкнул Черепанов. – Куда торопишься? Скорая вошка попадает на гребешок. Пройдись вокруг, посмотри. А коли что непонятно будет – спроси.

«Борзеет, – проговорил про себя Никодим. – Считает, что главный он здесь, что поп ему не указ. Не знает о разрешительных грамотах и о воинской команде, суленной в подмогу вице-губернатором. Стоит упомянуть об этом – спесь быстренько соскочит. Впрочем, напрасно давить не следует. Казачья душа всё-таки, гордыней напичканная».

– Пройдусь непременно, – сказал Никодим. – Но для начала твой рассказ услышать хочу.

– На вранье меня подловить, что ли, собрался? – Черепанов вдруг шибанул кулаком по столу и крикнул в сторону прихожей: – Ванька, блоха ты полосатая! Чай где? Гости с мороза!

Из-за двери донеслось: «Один миг, командир!», и брякнуло что-то.

– Что же интересует тебя? – чуть вскинув бровь, спросил Черепанов у иеромонаха.

– Про караулы пограничные расскажи. Сколько хлопцев служит, то-друго.

– Про караулы? – удивился приказчик. – Ты никак мирским заинтересовался?

– Мне самому до мирского и военного мало интересу, я по церковным и миссионерским делам прибыл. Потому по улусам проедусь. А вот Андрей Григорьевич мирским интересуется, и очень. Он сейчас бумажки сверяет, порядок наводит. Следующим годом сам наведается, а пока меня просил разузнать, что тут происходит. Аль откажешь?

Полковник Андрей Григорьевич Плещеев занимал должность вице-губернатора. Он прибыл в Иркутск недавно – сменил отрешённого и арестованного Жолобова.

– Как же отказать? – Черепанов достал из шкапа карту, расстелил её перед иеромонахом, начал водить да тыкать крепким пальцем. – Торский караул, Тибельтинский – ты их проезжал. Далохайский там же, чуть в стороне. Хужирский, Зактуйский, Цагаан-угунский. Здесь – Мондинский маяк. Всего одиннадцать сторожевых постов. При каждом в среднем шестеро хлопцев. Тут и тут – слободки. Здесь, на Тайтурке, – станица Троицкая, в шесть домов. На этих караулах братские стоят.

Иеромонах пристальнее всмотрелся в приграничную территорию на карте. Указал пальцем на чернильную отметину, которую Черепанов пропустил.

– А это?

– Бывший караулец. Его четыре года назад рекой смахнуло. Решили не восстанавливать: место никудышное. Хочу взамен него мондинский поставить, он границу в узком месте будет держать. По округе – горы. Кстати, я скоро на границу отправлюсь – пайцзу с мунгальцами соединять. Поехали с нами, своими глазами всё посмотришь.

– Какую такую пайцзу?

– Дощечка особенная… Увидишь.

Раздался стук в дверь.

– Давай! – рявкнул Черепанов.

В комнату, неуклюже ступая, вошёл Ванька – казачок с маленьким перекошенным лицом. В руках Ванька удерживал поднос с медным китайским чайником, чашками, двумя сахарными кусками и россыпью баранок на блюде. Поставил добро на стол и удалился.

Черепанов налил чай в чашки и, прихлебнув, спросил:

– Сколько же не виделись, Никодим?

– Почитай лет пятнадцать, а то и двадцать!

– Не может быть, что двадцать. Я с Тобольска отправлен был в Омскую крепость, в Чернолуцкой слободе четыре года жил. Затем сюда, в Братский острог, в двадцать пятом году прибыл, а через год – в Тунку. Выходит, четырнадцать лет. Вот так вот… Ты, я слышал, в столицу отправился, а там тебя инквизитором сделали.

– Бог с тобою, Андрей! Какой инквизитор? Господу служу.

– Служить по-разному можно… Давно ли в Иркутск перебрался?

– Этим летом, вслед за Андреем Максимовичем приехал.

– Ясно. А про бывшего вице-губернатора какие вести?

– Следствие идёт, ждёт участи.

– Пытают?

– Когда как.

– Что же будет с ним? Ты, Никодим, должен соображать.

– Да будет всё с ним, как обычно, – голову оттяпают. Не впервой…

– Как это «не впервой»? – удивился Черепанов. – Уже оттяпывали?

– Ну, не ему – предшественникам. Оттяпали же Ракитину. Гагарина-князя повесили. Потому и говорю: не впервой.

Чай отеплял душу, какая-то травка пахучая была в него добавлена. Никодим припомнил, как его бабка варила снадобья, шептала что-то, колдовала старая… Много вкусов он в детстве перепробовал, а такой вот ягодный, освежающий употреблял впервые.

– Каково хлопцам твоим? – спросил он. – Довольства хватает?

– Довольство нормальное. А хватает или нет, то у хлопцев спрашивать надо. Конным по шесть рублей платят, хлеба семь пудов, два пуда соли. На фураж – девяносто копеек, либо овса четыре пуда. Пластунам[11] без малого пять рублей полагается. Ну, те, кто обозы да экспедиции сопровождают, – там жалованье иное, не скажу наверняка.

– А тебе хватает? – прямо спросил иеромонах.

– Мне много не требуется, – ответил Черепанов, и ничто в его глазах цвета зрелой жимолости не дрогнуло, не промелькнуло. – Я бессемейный, наделов и хозяйства не имею. Весь в этих стенах. За границу отвечаю и за хлопцев своих. О довольстве лучше у старосты слободского спрашивай. Он тебе и про пашни, и про покосы, и про пастбища расскажет.

Никодим добавил чая в кружку, отхлебнул, посмаковал травяной вкус.

– За хлопцев, говоришь, отвечаешь? Один после твоей заботы едва живой уползал.

Черепанов досадливо дёрнул щекой.

– Егорка это. Злодействует сволочь. В который раз братские жалуются на него. То лошадь украдёт, то за девку схватится.

– А в этот раз?

– Снова баба… Туяна из улуса. Попортить девку не вышло, так поколотил её, дурень. Волосы зачем-то ей остриг. Братские у нас беззлобные, но если чего – беззлобно проткнут стрелой. Лучше я уж накажу.

– А по закону нельзя?

– Жалко, – выдавил Черепанов и оглядел сбитые костяшки на руках. – Кандалы ему наденут – и на солеварню. Не хочется человека губить. Вдруг одумается, а? Разве бог не велел жалеть?

– В писании о милосердии говорится, а не о жалости, – напомнил иеромонах. – Вообще, много тут распрей?

– Бывают, – небрежно ответил приказчик. – Коней друг у друга воруют – то наши у братских, то братские у наших. Ну, случается: гумно из мести подожгут, подерутся спьяну.

– До убийства доходит?

– Редко. Не припомню, когда последнее было… три, что ли, года назад?.. От крестьянина Амосова жена к десятнику моему, Усольцеву, бегала. Амосов, когда узнал, затащил её в баню, раздел и давай хлестать. Всю ночь угомониться не мог, до смерти усёк. Я Усольцева перевёл, чтоб духа его в Тунке не было. Амосова в Иркутск на суд отправили.

– А на себя что