Тунка - Денис Владимирович Гербер

Удивительно, но отыскать тысячелюдное стойбище оказалось непросто. Сам Жолобов посылал в Тунку своего доверенного, но тот вернулся ни с чем. Вице-губернатор вовремя не получил обещанного вознаграждения и отчасти это его сгубило. Глядишь, откупился бы от следствия, умаслил бы кого нужно умаслить.

Действуя, подобно доверенным Жолобова, успеха не добьёшься, – это понимали отправившие Никодима. И сам он это понимал. Черепанова о таком не спросишь. Вчера при разговоре поинтересовался у приказчика околограничной территорией – на карте ещё отметина стояла – и приказчик тут же начал юлить. Наплёл про бывший караулец, дескать, рекой сняло… Место, говорит, никудышнее… На этом месте, в стороне от торгового пути, вероятно, и стоят люди Эрэхэя. Нет, таких, как Черепанов, враз к стенке не припрёшь. Здесь нужен длительный подход. Иначе не видать ни беглых мунгальцев, ни их серебра. К тому же Черепанов опасен и всем тут управляет. Осторожнее надо с ним, если не желаешь в овраге догнивать.

Никодим припомнил, как вчера приказчик колотил одного казака. Егорка – кажется, так его звали. Наверняка обижен на командира. И обида ещё свежая, тёпленькая… С него и следует начинать.

В остроге иеромонаху рассказали, что Егорка Бахарь живёт в той башне-избе, у порога которой его и били. Никодим зашёл внутрь, огляделся. В комнате стоял только сундук – ничего более. Из стены выпирал серый бок печки – общей на два помещения. Бычий пузырь в окне был чуть порван и трепыхался от сквозняка, пока Никодим не закрыл за собою дверь.

Егор лежал на сундуке, прикрывшись одеялом из верблюжьей шерсти. На лицо его было жутко смотреть: где не синяк – там шишка. Вместо правого ока – лепёшка, с пересекающей её бровью. Русые волосы вперемешку с запёкшейся кровью налипли на лоб.

– Не вставай, – сказал Никодим. – Пришёл вот проведать: жив ли? Видел по приезду, как тебя лупили.

– Врёшь, не затем пришёл, – хрипло отозвался Егор и улыбнулся разбитым ртом.

– Вру?

– Лукавишь… – поправился казак.

Никодим уже определил, с человеком которой породы разговаривает. Дерзит Егорка, проверяя другого на слабость. Значит, сам слабак. Потому и на попятную живо идёт. В комнате по углам раскиданы вещи, грязная посуда в печной нише стоит. Но хозяин не конфузится пред гостем за бардак. Значит, не замкнут. Такие часто принимают решения наспех, не обдумав. Идут на поводу чувств. И другими людьми ведомы.

– Знаешь, кто я такой? – спросил иеромонах.

– Слыхал, – отозвался казак. – Ты приезжий инквизитор.

– Слова-то какие… Для чего приехал, знаешь?

– По ябедам старосты, кажись.

Никодим присел на сундук, казаку в ноги. Ещё раз обозрел комнату. Обратил внимание, что ружьё, вопреки общему беспорядку, бережно поставлено в углу. Слева от него на гвозде висит сумка, по правую сторону – шашка в посеребрённых ножнах.

– Откуда такая дорогая? – спросил иеромонах, указывая на шашку.

– Командир подарил.

– За что?

– За службу преданную.

Никодим смекнул: через обиду на Черепанова в сердце к казаку вряд ли проникнешь. У них с командиром свои отношения. Но попробовать стоит. Не попытаешься – не узнаешь, что попытка бесплодна.

– Командир твой… Отругал я уже Андрея за мордобой. Несправедливо он, конечно… Не по совести…

– Почему же несправедливо? – Егор опять усмехнулся. – Я набедокурил, мне и отвечать. Ей-бог, лучше командир морду набьёт.

– Лучше, чем что?

Казак не ответил, лишь облизал край расколоченной губы.

– Как ты тут живёшь – гол как сокол? – спросил Никодим. – Ни бабы, ни добра.

При упоминании «бабы» Егор ненадолго отвёл взгляд к стене.

– По башням в остроге все холостые, – объяснил он. – У женатых и детных дома в слободке. А добро… Я сюда с Илима годовальщиком прибыл, там всё добро и бросил. Вот уже четыре года «годую». А в кармане – блоха на аркане.

Никодим прикинул, чем можно постращать казака. Какая-нибудь вина за ним, безусловно, водится, но Черепанов в случае чего выгородит. И он выгородит Черепанова.

– Давно ли исповедовался? – спросил иеромонах.

– Чего? – Казак вытаращился единственным не заплывшим глазом.

– Таинство покаяния, говорю, давно было?

– Год назад, может, два. Давно.

– Начинай.

– Чего начинать?

– Каюсь перед Богом… – подсказал Никодим.

Егор с сомнением взглянул на иеромонаха. Чуть сдвинув брови, Никодим напомнил:

– Кто не жаждет очищения и покаяния сердца, того дьявол с легкостью ложным путём ведёт. Ты, я погляжу, колеблешься?

Казак вздохнул, попытался сесть. Иеромонах остановил его движением ладони: не подымайся, можно и так.

– Каюсь перед Богом в своих грехах, – начал Егор. – Согрешил слабостью веры, службы редко посещал. Праздностью согрешил, гордыней… Ну, злобу питал на ближнего, оклеветал невинного человека.

– Кого?

– Выдумал, будто Кирилл Махаон во сне нужду справил. Его после этого Мочегоном кличут.

– Продолжай.

– Злословил и бранился. Обзывал невинных людей погаными словами. Корыстолюбие испытывал – было дело. Кощунствовал в мыслях и на словах.

– Как именно?

– На Бога роптал за страдания и несправедливость. Божился именем Спасителя.

– Продолжай.

– Всё, кажись.

– А морда разбитая?.. – напомнил Никодим.

Егор снова отвёл взгляд к стене.

– Блудные помыслы были, – вынужденно согласился он и тут же добавил: – Но это по чувствам, ей-бог, из-за любви.

– Девку попортить хотел, отлупил её. Это из-за любви, по-твоему?

– Да, из-за любви!

Егор посмотрел на иеромонаха. Взгляд его был твёрд, и Никодим уразумел: тут казак на попятную не пойдёт. Выходит, и вправду любовные чувства. Те самые купидушки, против которых и клещи, и железные хомуты бессильны.

– А по-людски нельзя? – спросил иеромонах. – Язычница она до сих пор иль крещёная?

– Язычница.

– Крестить её и в жёны взять.

– Я не миссионер, чтоб в веру обращать.

– Стало быть, душа её тебе не нужна, лишь плоть и лоно плотское… Блудные помыслы, да. В сердце ты уже прелюбодействовал.

– Пусть так.

– А волосы-то ей зачем остриг?

– Чтоб не наколдовала на меня, хворь не поселила. Она может, ей-бог.

«Грех суеверия», – безразлично отметил про себя Никодим.

– Почему же она отталкивает тебя? Что говорит?

Казак лишь хмыкнул в ответ. Снова облизнув губу, спросил:

– Покаяние-то продолжать?

– Продолжай.

– Согрешил… как же там?.. Сладострастием и чревобесием. Леностью согрешил, праздностью…

– О праздности говорил уже.

– Тогда всё, кажись. Смиренно молю о прощении, уповаю на Божью милость. Прости, Господи, раба твоего Егора.

Кое-какое время Никодим сидел молча и глядел в пол. Там от одной щели к другой бежал какой-то блестящий жучок.

– Скажи, а почему к отцу Алексию исповедоваться не ходил?

– Покаялся уже в пренебрежении служб, – холодно отозвался Егор. – А почему?.. Грешен – вот почему.

– Упросил бы Алексия с девкой помочь…

Внезапно Егор отбросил верблюжье покрывало и соскочил с сундука. Он стоял перед Никодимом, одетый