Тунка - Денис Владимирович Гербер
– Упросить Алексия помочь? Раскосого? – хрипло переспросил казак и хохотнул. – Да Туяна же по нему сохнет! А меня чуждается.
– Твоя зазноба сохнет по Алексию? А он знает?
– Как не знать, если голубишься с ней с утра до вечера? Так что Раскосый мне уже с девкой помог. Отблагодарить его пока не успел.
Никодим помыслил немного, затем поднялся. Епитрахиль в его облачении отсутствовала, потому он только перекрестил кающегося и наскоро пробормотал окончание разрешительной молитвы.
– А епитимья? – спросил Егор.
– Возрождай силы и побои лечи. И дырку в окне заделай, холодно тут у тебя.
Отпустив казаку грехи, Никодим вышел во двор острога. Утренняя пелена с неба уже сошла. Единственное облако на восточной части небосклона резко обрывалось, словно кто-то отсёк и утащил половину. В ворота только что въехали четверо всадников – вернувшийся с утреннего дозора отряд. У конюшни казаки спешились и тут же принялись весело переругиваться.
Кто-то крикнул:
– Жрёте небось?
Ему задорно ответили:
– Без вас жрали! Сейчас пузо подвяжем и с вами пожрём!
Никодим повернулся к часовне и увидел стоящего рядом с ней человека. Тот был одет в явно великоватый ему тулуп, на голову нахлобучена затасканная лисья шапка – шкура сплошная, а не мех. Сначала Никодиму показалось, что незнакомец ему улыбается, но тот просто щурится от яркого солнца. «Неужели это и есть Алексий?» – промелькнуло у иеромонаха в голове. Нет, слишком уж неказисто выглядит. И лицо какое-то дурное, как у юродивого.
Никодим отвернулся и пошёл к проездной башне. Пора повстречаться со старостой, узнать, что у того на уме.
Лаврентий встретил его на пороге своего дома. Стянул с головы шапку, поклонился, сверкнув плешью на темени. Росту в нём было немного, зато широк в плечах и крепок. Лицо бритое, кожа толстая и переливается, точно лакированная. Обычно старосты, виденные Никодимом, хранили деловую обстоятельность, всем своим видом показывали осознание собственного достоинства. В поведении же тункинского старосты сквозило нечто лакейское. «С прочими поди не так себя ведёт, двуличная морда… Выгоды, значит, какой-то добивается».
Они прошли в горницу, и Никодим сразу понял: к его приходу тут готовились. Стол выскоблен, полы подметены, стиранные занавески на окнах висят. Только из прикрытого залавка[13] торчал край какой-то синей тряпки, – видимо, манатки запихивали второпях.
– Где твои домочадцы? – поинтересовался Никодим.
– Сыновья этим летом в Братский острог служить отправились. А супруга тут, в соседнем доме. За хворой девкой приглядывает. Присядем за стол, отец Никодим?
– Оставим это. Не за чаем сюда шёл.
– Тогда прошу ко мне.
Они зашли в примыкающее помещение, где находилась «мирская изба». Там тоже была ведущая наружу дверь. Окна были устроены на восток и на юг. Слюда в одной оконнице – с жемчужным блеском, в другой – зеленоватая. Насупротив входа висела обычная для сибирского мира «краснушка» – примитивная иконка, написанная, скорее всего, каким-нибудь гончаром или плотником, в лучшем случае – маляром-артельщиком. На ней изображался скачущий на жёлтом коне архангел Михаил.
Лаврентий не стал усаживаться за стол, а присел на лавку у «жемчужного» окна рядом с Никодимом.
– Сколько человек у тебя в слободе? – спросил иеромонах.
– Двадцать четыре ревизские души. У пятнадцати из них семьи. С бабами и детьми – почти сотня людей. Гулящих и язычников не беру.
– А проезжающие через острог как-то отмечаются?
– Проезжающие? Этих отмечать не принято. Здесь древний торговый путь «за голец». И народу бывало тьма. Но сейчас граница закрыта и проезжающие редки.
Про древний путь Никодим знал. Когда-то китайские и бухарские караваны доставляли через долину чай и ткани, тростниковый сахар, ревень, фарфор, краски, жемчуг. Обратно везли шерсть и мягкую рухлядь. Но подписанный трактат с китайцами ограничил торговлю между русскими и мунгальцами, потому в торговом значении Тунка уступила Нерчинску и Кяхте.
– Что ещё за «голец»? – спросил иеромонах.
– Вечно снежный голец, запирающий долину на юге. «За голец», по-нашему – значит, к мунгальцам.
Никодим вспомнил расположение отметин на карте Черепанова. Мондинский маяк у южной границы, недалеко от него к западу – бывшее укрепление, снятое рекой. Вокруг – горы. Но никакой снежный голец путь в Халху не запечатает. Знающий человек разыщет обход. И мунгальские перебежчики могли ушмыгнуть незаметно. Джунгары с их земель уже отступили, война утихла, ничто не мешает вернуться на родину. Но перебежчиков этих в Халхе не видели. Может, они пересекли Саянские хребты и ушли на север? Это вряд ли. Там, за горами, одна таёжная непроглядь. Да и что может сподвигнуть кочевников-степняков загнать себя в такую глушь?
– Слышал ли про людей тайши Эрэхэя? – напрямую спросил Никодим.
Во взгляде старосты мелькнула настороженность, однако признаков страха или изворотливости не отобразилось. Подумав, Лаврентий сказал:
– Помнится, три года назад стояли севернее острога, около гор. Затем на запад перекочевали.
– Далеко на запад?
– Этого не знаю. Слыхал, что приказ был вице-губернаторский: оставить их в долине до поры.
– Черепанов этим занимался?
– Нет. Людей Эрэхэя сопровождали казаки из Иркутска. Отряд Емельяна Сукина. Одну зиму они в остроге провели, затем дальше гнать номадов отправились.
– Про отряд этот что-нибудь слышно?
Лаврентий поводил головой.
– Зачем тебе это, отец Никодим? Я думал, ты по моим челобитным прибыл.
– Затем, что перебежчиков мунгальских нужно в Халху вернуть. Трактат обязывает. – Никодим вздохнул. – Ладно, это не так важно. Теперь о челобитных… Ты чего всю епархию всполошить намерен? Понакалякал писем.
Староста пододвинул стул поближе к Никодиму.
– Как не калякать, всамделе, когда в долине чёрт-те что творится? Я обязан за порядком следить. С меня спрос.
– Чёрт-те что – это что? То, что Данилка Кобелев на себя руки наложил? То, что безбожников много?
– Странное в округе происходит, – смущённо проговорил Лаврентий.
– Ну хорошо. Давай высказывай.
Староста доверительно склонился к Никодиму.
– Данилка Кобелев, прежде чем удавиться, поведал мне о случившемся в лесу. Он в предгорья отправился за черемшой, а вечером, когда возвращался, заплутал немножко и встретил четверых. Двое русских, другие – иноземцы. Русские мужики отчаянно дрались меж собою, ножами друг дружку резали, едва живые стояли, а всё угомониться не могли. Иноземцы же преспокойно в сторонке стояли и наблюдали за этим делом. Данилка перепугался и убёг. С того случая и недели не прошло, как он в петлю полез. Мал был совсем.
– Черепанову говорили об этом?
– Говорили. Приказчик ответил, что это всё вздор. Никто не пропадал. Где там Данилка заплутал – поди отыщи.
– Разум мальчишки затуманился. Потому и отринул Божий дар – жизнь человеческую.