Тунка - Денис Владимирович Гербер

Он выпил померанцевой, пальцами снял с плеча рыбный кусочек и сунул в рот.

– За здравие отца Никодима! – поддержал староста.

Иеромонах поклонился и вышел в сени. Надевая валенки и тулуп, он размышлял об одной примеченной подробности – а именно об отметинах на кулаках Черепанова и на лице Егорки. Эти отметины роднили казаков сильнее, нежели связи между командиром и подчинённым, между закадычными друзьями и заклятыми врагами, между жертвой и палачом. Отметины эти – нечто больше, выходящие за пределы человеческого понимания. Они – итог единого свершившегося деяния. Такими и останутся в вечности, даже когда исчезнут.

«Должно статься, клюквенная брага в голове колобродит», – пробовал успокоить себя Никодим. Он желал бы избавиться от этой навязчивой картины – разбитых костяшек и разбитого лица – но она засела прочно.

– Постой, брат Никодим! – окликнули его на пороге.

Это был пресвитер Алексий. Он оделся, вышел следом за Никодимом и прикрыл дверь. Постояли немного, глядя на тёмный двор острога. Святились лишь окна в нескольких избах, масляная лампа у входа в конюшню и маяковый огонёк на проездной башне.

– Со спора наше знакомство началось, сожалею, – сказал Алексий. – Что ж поделать, против совести идти не могу, по совести тебе и прекословил.

– Где же в твоих словах совесть? – проговорил Никодим. – В них лишь боязнь привычное поменять.

Пресвитер выдохнул пар во тьму. Он глядел поверх крепостных стен, где по причине пасмурного неба не было видно даже звёзд, только луна проступала сквозь облако каким-то поганым пятном.

– Не ведомо тебе, брат Никодим, что здесь происходит. Потому и говоришь так.

– А ты меня разубеди и объясни. Молчишь? За чужака считаешь? Только я по духу не чужак. Вера у нас общая, и оба Господу служим.

Пресвитер не отвечал, и это разозлило Никодима: остановил, значит, на пороге, а теперь стоит и не говорит ничего.

– Если ты, Алексий, упрямиться не будешь и поперёк архиерейского указа не попрёшь, будет тебе и храм новый и прежняя часовня при нём. Будет тебе земельный надел, денежное и хлебное подаяние. Ежегодный оклад увеличится. Вытерпеть нужно немного и гордыню свою умерить. А иначе всего лишишься, попомни мои слова!

– Разве дело в гордыне или боязни! Напрасно так считаешь. И вовсе я не против храма, как может подуматься. Послушай, что предлагаю…

– Ну, слушаю.

– Про церковь в Кежемской слободе знаешь?

– Нет.

– Первоначально она часовней была, приписанной к Богоявленской церкви у Братского острога. Отцу Никифору наказали часовню запечатать. Изъяли и увезли святые иконы и денежную казну. А церковь так и не построили – средств не нашлось. Кежемцы обратились к архиерею: если на возведение нового храма денег нет – сделаем его из самой часовни. Архиерей благословил прирубить алтарь и освятить как Кежемскую Николаевскую церковь. Что, если и нам таким образом поступить? Объявим сбор на алтарную пристройку. Много средств не потребуется.

Никодим молчал почти минуту. Он понимал, что можно упросить архиерея сделать, как говорит пресвитер. Может, так оно и разумнее, раз казаки и аборигены за часовню горой… Но что-то мешало согласиться. Не гордыня и не злость. А то, что предлагал это Раскосый.

– Ты за столом говорил, что порядок знаешь, – начал он. – А мне кажется: тебе рассказать нужно, как всё происходит. Староста всепокорно молит архиерейский приказ. Там изследуют: строить храм или нет, сколько народу в слободе живёт, сколько язычников ежегодно крестится, расстояние до ближайшего прихода, трудность пути… Архиерейский приказ шлёт челобитную в Синод. Там решают: в каком именно месте строить, на чьей земле, деревянная будет или каменная, во чьё имя освящать и кто служительствовать станет. Так вот: разрешение от Синода получено, благословенная грамота от архиерея имеется, средства на строительство выделены – половина иждивения от епархии, вторая половина – за кошт общины. Теперь ты предлагаешь на попятную идти? И всё из-за чего? Из-за того, что ясачные взъерепенятся? Усмири их. И объяви, что будущий храм Николаевским станет. Пусть хоть крестятся, хоть почитают святителя за своего… за кого они там его почитают, не помню.

Сказавши это, Никодим спустился с крыльца, отошёл на несколько шагов и снова взглянул на Алексия.

– А увидеть тебя всё-таки был рад. Хотелось узнать, каков ты.

– И я рад. Вот теперь знаешь, Никодим, каков я. Если в Синоде и приказе решили так – смиренно подчинюсь. Они начальствуют и отвечают за всё перед Богом и братией. Но паству и некрещёных я разубеждать не стану. Никого к строительству храма не склоню ни словами, ни делом.

На том они и расстались.

Никодим шёл к дому Агафьи и мыслил о том, что наврал пресвитеру. Никто пока место для церкви не определил, никто священника не назначал. Ему и велели этим заняться в Тунке. Угрызений по поводу вранья у Никодима не было. Общаясь с врагом, можно и нужно на хитрость идти. Богом не порицаемо. А вот злость… Её следует поприжать и не допускать более. Не потому что грех, а опять же для пользы дела. Злишься на врага – значит, проигрываешь. И трезвость разума понапрасну теряешь.

Вернувшись, он собрал в избе своих – обоих казаков и диакона. Ещё раз объяснил, что главнейшее задание – найти людей тайши Эрэхэя.

– Сначала отправитесь севернее острога, к гольцам, – велел он казакам. – Отыщите там прежнее стойбище мунгальцев. Может, следы какие указывают, куда они попёрлись. Не увидите следов – езжайте до Мондинского маяка у границы. От него держите путь на северо-запад – к вечно снежной вершине. Где-то там – не знаю, сколько вёрст – по слухам, бывший караулец стоял, его якобы паводком унесло. Взгляните, правда или нет. И главное: там мунгальцы и могут прятаться. Возможно, в ущелье каком зимуют. Осмотрите всё вокруг. Ясно?

Казаки кивнули.

– Вдвоём держитесь. Дела здесь не очень чистые. И ещё… – Никодим задумался. – Братских, тынгузов, сойотов расспрашивать можно. А с русскими, особенно со служилыми – держаться настороже, не спрашивать, не болтать.

Казаки посмотрели на него с недоумением.

– Отчего же не спрашивать? – поинтересовался один.

«А вы присмотритесь к глазам Черепанова – и всё поймёте, – мрачно подумал иеромонах. – Если приказчик замешан в деле с мунгальским серебром и угрозу почувствует, то нас без сожалений к Господу отправит. И каждый в остроге ему поможет. Прежде чем давить Черепанова, нужно воинскую команду с Иркутска присылать. А команду вице-губернатор обещал, только если отыщутся надёжные доводы».

Никодиму вспомнилось творимое Черепановым в Тобольске – то, о чём однажды открыл на исповеди умирающий служилый. В начале века по