Тунка - Денис Владимирович Гербер

– Матушка моя, царствие ей небесное, шибко суеверной была, – сказал приказчик, глядя на Никодима. – Твердила, что в день рождения человек тёмным силам подвержен. Потому в празднование стоит себя близкими окружать. Недруги сглазят и попортят. А я вот на именины двух священников позвал. Вы от нечисти убережёте. Вот так вот. – Он осмотрел сидящих за столом. – Отца Алексия никто не видал? Будет он?

– Должен подойти, – сухо отозвался сборщик ясака Иволгин и запил свои слова глотком вина.

– Ванька, блоха ты полосатая! – прикрикнул Черепанов. – Сосуды пополняй, а то разжалую!

Ванька отбежал от своего столика, за который едва успел присесть, и продолжил разливать хмельное. Никодим заметил, как он облизывает палец, смахнув им случайную каплю с горлышка полуштофа, и внутри шевельнулось отвращение.

– Осмотрелся ли ты в остроге и слободе, отец Никодим? – спросил приказчик.

– Осмотрелся немножко, – ответил иеромонах. – Стены крепостные сегодня утром глядел и вспомнил, что тут осада мунгальская была. Болтают, будто тогдашний пограничный пристав кисть в бою потерял.

– Осада!.. – Черепанов отмахнулся левой рукой, а правой отправил в рот порцию померанцевой. – Осада, конечно, была, но то, что ты слыхал, шибко приврано. Приезжали мунгальцы, потолкались подле крепости и удалились. А эти… – он хрустнул солёным огурцом, утёрся… – выставили всё как викторию великую. Вот так вот.

– Читал, будто три дня яростный штурм отбивали.

Черепанов усмехнулся.

– В бумагах завсегда красочнее писано. Это же понятно: воеводе тогдашнему иркутскому заслуга надобилась. И награду свою Леонид Константинович получил, не смутился. А пристав пограничный… Сам рассуди: острог после того новобранцами пополнился, свежие караулы установились, пристав на двенадцатую ступень в капище почестей[15] прыгнул. В общем, мунгальцы своим набегом услугу оказали. Убили, правда, троих или четверых, но какое хорошее дело без этого.

– Ясно, – сказал Никодим. – А то я гляжу, никаких отметин боя на стенах.

– Этому другая причина. Втапоры иной острог стоял – на месте, где сейчас улус братский. Видел? Потом его топило несколько вёсен, и порешили здесь, на возвышенности, перестроить. Сам князь Гагарин распорядился, когда с ревизией приезжал.

– Князь лично в такую даль забирался? Зачем?

– Ну как зачем? Служба такая! Ты знаешь, что в Тунке ссыльные стрельцы обитают? Тридцать душ с семьями сюда попали, их по караулам распределили. Позднее двенадцать пленных шведов поселили. За ними за всеми надзор положен. И князь Гагарин за них головушкой перед царём отвечал. – Приказчик хохотнул: – Ответил головушкой, только не за это… А, Алексий! Вот и ты! Проходи, присаживайся!

Никодим повернулся ко входу и увидел человека в тёмно-синем подряснике. Он понял, что совсем не таким представлял себе пресвитера Алексия. Пришедший имел благородные черты лица, ухоженные волосы и бороду. Он мог бы сойти за византийского патриарха, если соответствующе облачить и, если бы не восточный разрез глаз.

– Мир дому вашему! – сказал Алексий и, чуть поклонившись иеромонаху, добавил: – Мир тебе, брат Никодим!

– И духу твоему, брат Алексий! – привстав ответил иеромонах.

Пресвитер уселся против Никодима. Тут же Агафья подсунула ему чистое блюдо, а Ванька налил в чарку мутный тарасун. Подняли бокалы за здравие именинника. Никодим заметил, что Алексий лишь прикоснулся губами к своему напитку.

– Рад наконец-то встретить тебя, – сказал он пресвитеру. – Днём до дома твоего ходил, но сказали, ты в улусе.

– И я рад! – отозвался Алексий. – Ждал тебя до обеда в часовне. Думал, в неё-то ты в первую очередь заглянешь.

Никодим не знал, что сказать на это. Вообще не понимал, как вести беседу с человеком, встречу с коим дьявол предрекал дважды. И который вдобавок ко всему священником оказался. Не колдун, не шаман, не еретик – вполне себе благопристойный пресвитер. Почти приходской – потому как часовня его временно используется взамен храма. В ней проводят молебны, читают акафисты. И паства обращается за наставлениями к Алексию.

– Нынче церковь инакомыслие карает, – заговорил с Никодимом сборщик ясака Иволгин. – И ты, ваше преподобие, говорят – из инквизиторов.

– Ведьм, будто католики, не жжём, – ответил иеромонах. – И на кол не сажаем, как при Ивановом царствовании.

– Напрасно, здесь такие люди пригодились бы, – сказал Иволгин. – Помню, в Тельминском селе, где я вырос, падёж у скота настал. Решили, что это хомутец, и виновницу искать начали. Хомутец – так у нас порчу называют… Кто-то видел, будто девчонка девятилетняя сидит на крыльце и шепчет, а после этого первая корова издохла. Девчонка, в свою очередь, признала, что надеванию хомутца одной бабой научена. Бабу эту выпороли, затем обеим лошадиные хомуты надели и с позором по селу повели.

– Надо было ещё в заслоны и сковороды стучать, – язвительно добавил Никодим.

– И стучали!.. А если инквизиторы ведьм не жгут, то чем заняты?

– Первейшая цель – чистоту в церковных кругах навести.

– И много в тех кругах грязи? – с издёвкой спросил Иволгин. – Не церковь ли столп истины на земле?

– Тело человеческое с недугами борется. Так и церковь, тело Христово, негодное от себя отторгает. – Никодим, желая отвязаться от Иволгина, перевёл взгляд на пресвитера. – Вот слыхал я о бывшем твоём вспомогателе Григории. Который несколько раз деньги из церковного ящика терял.

– Было дело, – согласился Алексий. – Те потери он своими деньгами в казну возместил.

– Дважды возместил, а за последнее утеряние платежом не обошлось – пощекотали Григория плетьми пред архиерейским приказом. И от пономарской службы отлучили.

– Паршивая овца, – вновь согласился Алексий. – Теперь у меня добротный пономарь. За порядком следит, в колокол бьёт.

– А в Вознесенском монастыре знают об нём?

Тут приказчик долбанул ложкой по столу. Все замолчали и взглянули на него. Черепанов заметно одурманился. Озорство в его взгляде чуть померкло за хмельной поволокой.

– Церковное и без меня обсудите. Ты, Никодим, раз дознанию обучен, помоги с мирскими делами. У нас скот пропадает. И в улусе, и в слободе. Пять лошадок, две коровы, телёнок. Ропщут людишки.

– Сам вчера рассказывал, что слободские с братскими друг друга обкрадывают, – недовольно отозвался Никодим.

– Если где-то воруют, то где-то прибывает. А здесь одна на всех пропажа.

– Розыском скота не занимаюсь. Духовное спасение пасомых – вот моя задача.

– Ну спасай, спасай!.. – рассмеялся Черепанов.

«Издевается прилюдно, – смекнул Никодим. – Свою власть средь стаи утверждает. Эх, поговорил бы ты со мной лет десять назад, вися на дыбе в какой-нибудь монастырской узнице, когда заплечный мастер с щипцами и пылающим веничком над твоей плотью кудесит! Не так бы, глядишь, веселился. Посмотрим, может, и очутишься на дыбе вслед за вице-губернатором Жолобовым».

– Утром отец Никодим хорошую весть донёс, – сказал вдруг староста. – Чего же ты молчишь, Никодим? Расскажи!

Все