Том 1. Любовь и ненависть - Жан Грива

— Чувства предателя! — воскликнул присутствовавший при разговоре Борис.

— Ты не прав, Борис! Нам всем было известно, что он человек неприятный, однако никто не считал его предателем.

— Ну что же, Анатолио, — сказал комиссар. — Теперь уже дела не поправить. История с Мануэлем Зоро — печальный урок для всех нас, и прежде всего для меня. Я сам должен был действовать решительней. Вы мне своевременно дали сигнал, а я все заботы взвалил на вас и Пендрика. По крайней мере, надо было сплавить Зоро с батареи. На большее мы не могли рассчитывать, ведь он испанец. И вы правы, Анатолио, с испанцами мы должны быть очень осторожны. Мы приехали за тем, чтобы помочь им, а не за тем, чтобы судить их. Конечно, если перед нами явный враг, его следует обезвредить и передать испанским властям. Пускай сами разбираются. Словом, мы совершили непоправимую ошибку. А вам, товарищ Анатолио, придется взять на себя медпункт.

Я был ошеломлен.

— Мне? Но у меня ведь совсем не было практики! Товарищ комиссар...

— Никаких отговорок, — прервал меня Попов. — Вы сегодня же приступите к работе. Батарея уже готова к переезду на новые позиции. Как только стемнеет, мы выступаем туда, — продолжал он, кивнув на синеватые горы, где не смолкая гремела канонада. — Попробуем наверстать упущенное. Собирайте свои приборы, и спускаемся вниз. Там вас ожидает санитарная машина.

Я все еще пытался возражать, но Попов не слушал. Помогая укладывать оптику, он только добавил:

— И партийные дела приведите в порядок. При первой возможности примем вас в партию.

Взвалив на плечи стереотрубу, винтовку, топор и лопату, я с нелегким сердцем стал спускаться в долину. За долгие месяцы я полюбил эти крутые скаты гор, эти скалистые высоты, откуда открывались незабываемые виды на истерзанную в битвах Испанию. Внизу я чувствовал себя беспомощным червем, а там, на вершинах, — могучим горным орлом, под крыльями которого раскинулись ближние и дальние деревеньки, городки, реки, рощицы, одинокие лачуги. И теперь всю эту ширь и красоту я должен променять на затхлые комнаты с воплями и стонами раненых, на скальпель, застиранные бинты, насквозь пропахшие лекарствами, кровью и гноем. Но делать было нечего, и я спускался в долину, где под сенью каменного дуба меня ожидала санитарная машина...

Если на карте Испании соединить одной линией два городка Кордовской провинции — Саламеа-да-ла-Серену и Фуэнте Овехуну, то примерно посередине этой линии окажется небольшое, малоизвестное селенье Пераледа-де-Саусехо. Андалузцы, куда больше склонные петь, чем говорить, обычно произносят эти названия напевно и кратко: Саламеа, Пераледа и Фуэнте. В последние дни февраля на этом секторе фронта произошли ожесточенные бои. Начали их республиканцы без поддержки артиллерии и самолетов. Артиллерия подоспела, когда операция уже провалилась и республиканцы зарылись в землю, чтобы успешней отражать непрерывные контратаки противника.

Славянский дивизион тяжелой артиллерии был переброшен туда тоже с опозданием. Наша батарея заняла позиции под Пераледой, недалеко от того места, где река Сухара вгрызается в горные кряжи Педросо. Русло реки там сильно сужено, берега круты, скалисты, и потому это ущелье получило название Чертовых ворот. К нашему прибытию дождевые воды успели схлынуть. Под прикрытием отвесных берегов по обмелевшему руслу реки противник мог легко прорваться в тыл республиканцам.

Борису эта местность была известна еще со студенческих лет по пьесам Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна» — «Овечий источник» и Кальдерона — «Саламейский алькальд». Монологи Лауренсии он знал наизусть и декламировал их нам, как артист со сцены:

— Разве мало мы приняли мук? — спросил я, и Борис ответил:

Пераледа была пустынна. Оставленная на произвол судьбы мебель, утварь, одежда, продукты говорили о том, что жители покинули городок в большой спешке, видимо, испугавшись подступавшего все ближе фронта... Мы облюбовали для медпункта белый двухэтажный дом с тенистым патио и фонтанчиком, струившим прозрачную, вкусную воду.

Дом, несомненно, принадлежал богатой семье. В спальне стояли отличные кровати, будто бы специально приготовленные для раненых. Санитар медпункта — маленький, полный, рыжий и веселый румынский еврей Хаим Берман — вычистил комнаты, застелил постели с пружинными матрацами. С зеленых склонов Педросо веял ветер и, залетая в открытые окна, перебирал складки белой скатерти. Довольные своей работой, мы с Хаимом уселись в плетеные кресла перевести дух. Шофер санитарной машины Пако сладко храпел на кушетке в соседней комнате. За Сьерра-Педросо рявкали орудия, сухо трещали пулеметы, рвались ручные гранаты и слышались резкие выстрелы противотанковых пушек.

— Отличное место, — сказал Хаим Берман. — У нас лучшего не бывало.

— Надеюсь, и я буду не хуже вашего прежнего шефа, — пошутил я.

— Я тоже надеюсь, — ответил Хаим. — С Мануэлем Зоро было трудно работать. Медпункт его мало интересовал. Все заботы ложились на меня.

— А что же его интересовало?

— Все что угодно, только не медицина. Политика, положение на фронтах...

— Меня тоже интересует политика и положение на фронтах.

Хаим усмехнулся.

— У него это все выражалось иначе. Он радовался каждой неудаче республиканцев и каждой удаче мятежников. Разумеется, не в открытую, но я это чувствовал, и мне это не нравилось. А кроме того, Зоро питал чрезвычайную слабость к женщинам. В каждом городке у него была своя пассия, но и этого ему казалось мало. Он еще прибегал к услугам публичных домов.

— Здесь есть публичные дома? — удивился я.

— А где же их нет? — с улыбкой ответил Хаим. — Правильнее было бы назвать их тайными домами, потому что вывески сняты. А в остальном — как прежде. И Зоро был на них падок. Как муха на мед. Причем обожал иметь двух женщин сразу. Разумеется, порядочные девушки на такое дело не шли. Сколько ночей мы с Пако дремали в санитарной машине или от нечего делать торчали под окнами. Он возвращался всегда пьяный, как скотина, усталый, будто камни ворочал. Вот какой был у меня шеф. И хорошо, что удрал, туда ему и